Влюбиться в вампира - книга первая

8 Часть

«Понедельник — день тяжёлый!» — мысль проскользнула сквозь туман сна, когда я открыла глаза, уставшие от короткой ночи. Я лежала, уставившись в знакомые трещины на потолке. Никаких таблеток вчера. И снов, кажется, тоже не было. Только глубокая, почти беспамятная тьма, поглотившая меня целиком. Это было… облегчением.

Умывшись ледяной водой, которая заставила вздрогнуть, я обернулась большим банным полотенцем. Подошла к окну. За стеклом — серый, промозглый мир. Пасмурно. Тоскливо. Как будто сама погода сочувствовала понедельнику. Сегодня — никаких юбок. Только кофта с высоким воротником, скрывающим шею, плотные брюки и надёжные ботинки. Броня на день.

Телефон завибрировал на тумбочке. Сообщение от Люциуса:

- «Дорогая, как проходят твои дни?»

Всего семь слов. Но они сжали сердце знакомой тяжестью. Допрос. Вежливый, но неумолимый. Я быстро набрала ответ, пальцы двигались почти автоматически:

- «Вчера сидели дома с ребятами. Чуть выпили твоего вина. Извини.»

Отправка. Ожидание было коротким.

- «Ничего страшного, Кэролин. Главное — в меру. Рад, что не одна.»

Я замерла, перечитывая его ответ. Спокойствие? Понимание? Никаких нравоучений о безответственности или опасностях? Это было… неестественно. Неузнаваемо. Словно кто-то подменил строгого Люциуса его добрым двойником. Наскоро написав, что бегу в школу и опаздываю, я получила в ответ:

- «Удачи на уроках. Держись!»

Держись. Странное слово от него. Но оно, вместе с неожиданной снисходительностью, почему-то подбодрило. Небольшая, но тёплая искорка затеплилась внутри.

Выходя на улицу, я не надела наушники, подаренные дядей. Будто знала. И не ошиблась. Бекка ждала на нашем обычном углу, кутаясь в яркий шарф. Её улыбка, широкая и чуть озорная, стала вторым глотком бодрости в этом сером утре.

— Привет, солнышко! Как спалось? — спросила она, шагая рядом. Мы болтали о вчерашнем вечере, о парнях, о глупостях, старательно обходя любые острые углы. Я смотрела на мокрые крыши, на спешащих людей, и улыбка не сходила с лица. Город казался не враждебным, а просто… будничным. Нормальным. Я ловила это ощущение, цеплялась за него, гнала прочь тени парка.

Потом мы свернули на школьный двор. Группа ребят уже кучковалась у входа. И рядом с ними — как чёрная ворона на снегу — Фабриция Шмитц. Моя личная гиена. Её взгляд, острый и ядовитый, нашёл меня мгновенно. Глаза сверкнули холодным торжеством, и по спине пробежали мурашки. Предчувствие? Да. Оно сбылось мгновенно.

— О, гляньте-ка, кто пожаловал! — её голос, слащавый и колкий, резанул по ушам. Она сделала театральную паузу, окидывая меня презрительным взглядом с ног до головы. — Дорогая, от тебя так и несёт… девственностью. — Она фыркнула, обнажая в ухмылке мелкие, чуть острые зубы. Как у хищницы.

— Фабриция! — Бекка вскрикнула, отпрыгнув назад, будто от удара током. Её лицо пылало возмущением. — Ты совсем охренела?!

Я стояла, онемев. Не от стыда, хотя он и был. А от шока. От наглости. От того, что она посмела вытащить на свет это. Выставить напоказ самое сокровенное, самое больное, что было связано с той ночью. Внутри что-то остро кольнуло, заставив сердце бешено заколотиться в груди, как пойманная птица. Кровь ударила в виски.

— А что? — Фабриция пожала плечами, её улыбка стала шире, злее. Она повернулась к парням, ища их реакцию. — Всех парней на уши поставила своими страдальческими глазами, а те ребята в парке, может, просто хотели с тобой познакомиться поближе? Ну, не слишком тактично… А ты сразу их — бац! — насильниками прописала! — Она снова взглянула на меня, и в её глазах читалось чистое, неразбавленное злорадство.

— Фабриция, ты в своём репертуаре… — начала Бекка, бросаясь вперёд, готовая рвать и метать. Она всегда была моим щитом. Но в тот момент что-то внутри меня — то, что копилось годами унижений, пренебрежительных взглядов, шёпотков за спиной, её ядовитых «шуток» — перегорело. Не просто оборвалось. Взорвалось. Ощущение было физическим — будто тонкая нить терпения лопнула с оглушительным треском, и наружу хлынула кипящая, чёрная смола чистой, неконтролируемой ярости.

Я шагнула вперёд. Уверенно. Резко. Отодвинув Бекку лёгким движением плеча. Мои скулы были сведены так, что болели челюсти. Глаза, наверное, горели тем же адским огнём, что и внутри. Желание заткнуть её, стереть с лица земли эту ухмылку, было животным, неудержимым.

— Ты — дрянная сука, Фабриция! — мой голос, низкий и хриплый, прозвучал неожиданно громко, заставив замолкнуть даже Бекку. Слова вырывались, как бич, хлеща по воздуху. — Это знает абсолютно вся школа! Ты постоянно пытаешься меня унизить, чтобы хоть на секунду почувствовать себя королевой? Но знаешь, что? Ты — пустота! Гнилая фальшь от кончиков своих накладных ресниц до вонючих туфель! И вся твоя злоба — это просто обида на родителей, которые сдали тебя в интернат, как ненужную вещь! Ты лезешь в каждую тусовку, как голодная шакалица, но ты всем так осточертела, что на тебя смотрят только с брезгливой жалостью! Ты просто жалкая, обиженная су…

Я не успела договорить. Последнее слово застряло в горле. Фабриция влетела в меня, как разъярённый торнадо. Её лицо, искажённое бешенством, было в сантиметре от моего. Запах её духов смешался с запахом её ярости. Я никогда не дралась. Никогда. Но в тот миг инстинкт взял верх. Ярость нашла выход. Я вцепилась обеими руками в её идеально уложенные, тёмные волосы и рванула на себя со всей силы, с диким криком, в котором смешалась вся боль, весь страх, вся накопленная ненависть. Она завизжала, царапая мне лицо и шею, пытаясь укусить.

Мы сцепились в клубок ненависти, падая на мокрый асфальт. Крики парней, возмущённые и испуганные, слились в общий гул. Они пытались растащить нас — руки хватали за плечи, тащили за одежду — но ярость придавала нам нечеловеческую силу. Я чувствовала, как её ногти впиваются в кожу, как она пытается коленом ударить в живот. Я отвечала тем же, дёргая её за волосы, пытаясь прижать к земле. Мир сузился до её искажённого лица, до хриплого дыхания, до желания причинить боль.