Влюбиться в вампира - книга первая

13 Часть

Вчера я легла сразу же, вновь не выпив таблетки дяди для сна. И чувствовала себя... прекрасно. Правда, ночью мне снился какой-то странный сон с когтями, скребущими по стеклу, но я его не помню отчетливо, и самое главное – не проснулась в холодном поту. Проснулась раньше будильника, и в теле была непривычная легкость, каждая мышца отдохнувшая, голова ясная. Умывшись в прохладной воде умывальника, я невольно взглянула в зеркало – и поразилась! Царапины на руке, вчера еще заметные, сегодня практически затянулись, оставляя лишь тонкие, еле заметные розовые линии. Я сияла, буквально излучая бодрость, предвкушая день. Сегодня мы с ним увидимся в школе! Сама мысль заставила сердце взлететь, но следом, как ледяная волна, накатил ужас при воспоминании о вчерашнем вечере – о его поцелуе, о моем ответе... и о бале! У меня же совершенно не было платья!

Паника сжала горло, но почти сразу отступила, сменившись решимостью. Вспомнила: у меня есть маленькая заначка, скопленная благодаря работе в кафе. Хватит! Я смогу купить платье сегодня же! И Бекка... конечно же Бекка, она мне поможет выбрать! Это же ее стихия.

Я шла привычной дорогой в школу, солнце ласкало лицо, и казалось, весь Грейвэнд подпевает моему настроению. Как на встречу, из-за угла выскочила сама Бекка, ее глаза сразу же широко раскрылись от удивления.

– Кэрол! Ты что, съела солнце на завтрак? – воскликнула она, разглядывая меня с ног до головы. – Прям расцвела ярче всех оранжерейных роз за одну ночь! Что случилось? Говори!

Теплая волна смущения поднялась к щекам. Я отвлеклась, глядя на трещинку в тротуаре, и слова вырвались сами, тихо, но отчетливо:

– Мы... мы поцеловались.

– ЧТО?! – Ее визг оглушительно прокатился по тихой улочке, заставив пару прохожих обернуться. Она вцепилась мне в плечи, тряся, будто хотела вытряхнуть правду.

– Да тише ты! – буркнула я, чувствуя, как горит лицо. Сердце бешено колотилось, вспоминая то мимолетное, прохладное прикосновение его губ к моей щеке, мои губы на его шершавой от вечера коже... – Меня вчера проводил Алекс... домой... И... он предложил пойти с ним на бал. А потом... потом поцеловал в щеку, – прошептала я, словно боясь спугнуть хрупкую магию этого воспоминания.

На лице Бекки застыло выражение абсолютного потрясения. Потом оно сменилось восторгом, чистым и безудержным.

– Господи, Кэролин! Я не верю своим ушам! Правда?! – Она подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши, а затем бросилась на меня, обвивая руками так крепко, что чуть не сбила с ног. В этом объятии не было и тени вчерашней настороженности или невысказанных вопросов – только искренняя, бурлящая радость за подругу. Будто той трещины недоверия и вовсе не существовало. И в этот миг, задохнувшись от ее напора, я почувствовала, как что-то ледяное внутри растаяло, уступая место теплу.

Мы будто заключили молчаливое перемирие с собственными подозрениями. Начисто позабыли о его странных исчезновениях, о леденящем взгляде, о той алой салфетке, спрятанной словно улика. Даже наша детективная игра, охота на тайну, померкла перед сияющей реальностью – он пригласил меня на бал! Поцеловал! Эти несколько дней он казался… почти обычным. Да, отстраненным, загадочным, но не пугающе чужим. Не тем ночным хищником, которого я воображала в своих самых мрачных фантазиях. И это отсутствие жути подстегивало меня, заставляло упиваться каждым мгновением этого нового, хрупкого счастья. Счастья быть просто Кэролин – смущающейся, влюбленной, мечтающей о платье на бал девчонкой, а не той, что ищет вампиров в тенистых переулках Грейвэнда и видит угрозу в каждом шелесте страницы старой книги. Как же сладко было чувствовать себя нормальной!

– Ты же мне поможешь с нарядом? – перебила я ее восторженные вихри мыслей, стараясь звучать практично. – У меня сегодня выходной в кафе, так что сможем прогуляться, выбрать платье… и, может, даже мороженое? – добавила я, вспоминая прогноз погоды в телефоне. – На выходных-то будет прохладно, а сегодня еще тепло.

Бекка закатила глаза с преувеличенной мечтательностью, будто уже видела картину целиком.
– Знаешь, я уже вижу тебя! – воскликнула она, хлопая в ладоши. – Алое… нет, бардовое! Глубокое бархатное платье, облегающее, с открытыми плечами. И прическа… что-то нежное, с локонами, спадающими на шею. И поверх – белое кашемировое пальтишко, накинутое небрежно, на твои хрупкие плечи… – Она замерла, уставившись куда-то в пространство над моей головой, явно рисуя образ в мельчайших деталях. Ее улыбка стала загадочной и самодовольной.

– Бекк, – попыталась я осторожно вставить слово, чувствуя, как реальность в лице скромного кошелька начинает рушить ее воздушные замки. – У меня не так много денег… Бархат, кашемир… это…

Но она будто не слышала. Уже унеслась в мир дорогих тканей и безупречного кроя, где бюджет – лишь досадная условность.

Мы замерли у самого входа в школу, погруженные в наши планы, как к нам подкатила шумная волна. Футбольная команда во главе с Сэмом и Карлосом, громыхая рюкзаками и перебивая друг друга смехом. И, как неизменный спутник, вилась рядом Фабриция. Ее тонкая фигурка в модном, но слишком кричащем для школы наряде, казалось, излучала холод. Я почувствовала ее взгляд еще до того, как встретилась с ним глазами – тяжелый, оценивающий, пронизанный тем ядовитым презрением, которое она умела вкладывать в один лишь изгиб губ. Ее губы сейчас были натянуты в подобие улыбки, но глаза… глаза были колючими, как осколки льда. Она смотрела прямо на меня, и этот взгляд словно говорил: "Что ты здесь забыла, серая мышка? Твое место не здесь, среди нас".

Я быстро отвела взгляд, уткнувшись в узор на своем старом рюкзаке, стараясь не замечать ее. Но иголки того взгляда впились в спину, напомнив, что в этом мире "просто быть обычной девчонкой" – задача не из легких. Особенно когда рядом вьется Фабриция с ее вечными претензиями на королеву школьного бала.

Ласковое прикосновение со спины обожгло меня током внезапности и смущения. Я обернулась – и замерла. Алекс стоял прямо за мной. Его ладонь легла на талию осторожно, почти невесомо, но с такой уверенной нежностью, что дыхание перехватило. Объятие было легким, но безошибочным, границей, которую он переступил при всех.