Влюбиться в вампира - книга первая

22 Часть

Я уснула, но это не было спасением. Мысли, тяжелые и колючие, как ржавые гвозди, впивались в сознание, не давая погрузиться в забытье. Я пыталась отгородиться, выстроить стену из усталости, но они просачивались сквозь щели, как ядовитый туман, неумолимо затягивая в свое болото. Трясина сомнений, страхов и неразрешенных вопросов. Попытки вырваться лишь глубже увязали меня в ней. А прочитанное… знание о дяде-охотнике — легло на плечи тяжелым, холодным камнем. Почему он молчал? Почему окутал нашу жизнь тайной, оставив меня слепым котенком в городе, где само имя Хозяина Теней пропитало стены вековым ужасом? Я жила в эпицентре кошмара, даже не подозревая о его масштабе. Это осознание жгло изнутри стыдом и горечью.

Кошмары стали моими единственными спутниками ночи. Каждой. Чернота за окном превращалась в живой ужас. Я спала только с ночником, его тусклый, желтоватый свет — жалкий щит против тьмы, которая сжималась за спиной, дышала ледяным сквозняком в затылок. И все чаще просыпалась не от крика, а от ощущения удушья, будто невидимые руки сжимали горло. А потом сны сменились. Теперь я не бежала — я спускалась. Бесконечная, скользкая каменная лестница вглубь земли. Вокруг — сырость, плесень и гулкое эхо собственных шагов. Внизу — только черная, неподвижная вода. Исчезла леденящая хватка за запястье. Вместо нее — голос. Пронзительный, полный нечеловеческой тоски и чего-то знакомого. Близкого. Он звал сквозь толщу воды, имя вертелось на языке, смысл крика был ясен как бритва — но пробуждение смывало все, как прилив. Оставалось лишь свинцовое чувство потери и леденящая догадка: это был кто-то родной. Кому-то из тех, кого я знала, было так же невыносимо больно. Но сказать дяде? Бесполезно. Его кабинет — неприступный бастион, а таблетки давно превратились в бесполезные конфетки.

Дни в школе текли тягуче. Напряжение не исчезло — оно выцвело, переродившись в гнетущую апатию. Коридоры, когда-то гудящие подростковой энергией, теперь напоминали заброшенные тоннели. Классы вымирали на глазах. Пустые парты множились, зияя, как провалы в реальности. Учителя говорили тихо, механически, их глаза скользили по стенам, избегая встречи с пустотой. Даже редкие разговоры между учениками были краткими, шепотом, будто люди боялись спугнуть хрупкое перемирие с невидимым врагом. Мы не общались — мы избегали друг друга, словно каждый нес на себе невидимую печать чумы. Воздух был густ от невысказанного страха и взаимного недоверия.

Дорога до пекарни стала погребальным шествием. Город не просто затих — он вымер. Окна домов упорно смотрели в мир темными, слепыми глазами, зашторенные плотнее, чем когда-либо. Редкие прохожие шаркали, спеша укрыться, их тени казались длиннее и зловещее обычного. Тишина была абсолютной и давящей, нарушаемая лишь далеким, нервным карканьем ворон — единственных хозяев улиц. Мне казалось, в Грейвэнде остались только они — вампиры и охотники. И эта мысль не была абстрактной. Странная, острая напряженность витала в воздухе, особенно между некоторыми «людьми». Встретив взгляд случайного прохожего, я ловила холодную оценку, мгновенное сканирование, будто незримые антенны пытались уловить сигнал: свой или чужой? Друг или враг? Человек или притворяющийся? Грань стиралась, оставляя лишь ледяную настороженность.

Я спросила Бекку. Не выдержала. В один из тех редких, мимолетных моментов, когда она мелькнула в школьном коридоре, я поймала ее за рукав. Вопрос вырвался сам собой, сдавленный шепотом, пропитанный неделями накопившегося страха: «Что происходит? Почему город… вымер?»

Она остановилась. Не повернулась сразу. Словно собиралась с силами. Когда же ее глаза встретились с моими, в них не было обычной игривой искры или даже недавней паники. Был холодный, выжженный дотла фокус. Голос, когда она заговорила, звучал чужим, плоским и безжизненным, как скрежет камня по камню: - Они ищут. Низших. Каждую ночь… прочесывают улицы. Двор за двором, подвал за подвалом.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и леденящие. Я представила это: ночной Грейвэнд, погруженный в гробовую тишину, нарушаемую лишь крадущимися шагами невидимых охотников. Тени, скользящие между мертвых домов. Шепот стали, извлекаемой из ножен. Запах пыли, страха и… чего-то металлического, острого. Охота. Настоящая охота.

- Найти их логово… — Бекка покачала головой, и в этом жесте читалась нечеловеческая усталость, смешанная с глубокой, первобытной настороженностью. — …очень сложно. Они… не просто прячутся. Они затаились. Специально. Как пауки в щелях. Чувствуют… приближение. И ждут.

«Ждут». Это слово пронзило меня ледяной иглой. Ждут чего? Подходящего момента? Жертвы? Или… сигнала? От Него? Мне стало физически холодно. Я инстинктивно сжала ее руку — тонкую, но невероятно сильную под слоем свитера.

- Бекка… Будь осторожна. Ты и Сэм… Пожалуйста.

Она вздрогнула. Не от прикосновения — от слов. Ее взгляд смягчился, ледяная маска на миг дала трещину. В глубине этих теперь чужих глаз мелькнуло что-то теплое, знакомое. Боль. И благодарность?

Сердце сжалось. Бекка… Она никогда не делала мне больно. Никогда. Когда мир рушился, когда страх душил, она была моей опорой. Ее смех, ее болтовня, ее глупые шутки — это был мой якорь в бушующем море безумия. А теперь… теперь ей нужна помощь. Ей и Сэму. Они шли по лезвию ножа каждую ночь, выслеживая тварей, которые могли вырваться из любой засады. Их сила была реальной, но и опасность — абсолютной.

А я? Я стояла перед ней, обычная. Смертная. Пульс стучал в висках, кровь текла по жилам — теплая, хрупкая, несущая жизнь, которую любая из тех тварей могла оборвать одним движением. Мои слова были пустыми. Мои предостережения — шепотом на ветру. Что я могла дать ей, кроме этой жалкой, беспомощной просьбы быть осторожной? Я не могла сражаться рядом. Не могла защитить. Не могла даже понять всех опасностей, что таились в тенях, куда они уходили. Беспомощность пожирала меня изнутри, горькая и унизительная. Я чувствовала себя ребенком, беспомощно тянущим руку к взрослым, идущим в кромешную тьму, зная, что помочь не смогу. Ничем.