Вне расписания

Глава 1. Идеальная картинка

Шипение раскаленного масла на чугунной сковороде звучало как спасительный белый шум. Я тупо смотрела, как края свиных отбивных покрываются румяной корочкой, и чувствовала, что сама сейчас зажарюсь в этой крошечной, душной кухне. Вытяжка гудела из последних сил, но запах жареного лука, чеснока и мяса уже намертво въелся в мои волосы, перебивая легкий цветочный парфюм, который я нанесла утром.

Мои плечи были каменными. Казалось, если кто-то сейчас дотронется до моей спины, она просто рассыплется на куски, как пересохший мел.

— Ань, ну где мясо?! У меня катка горит, шевелись!

Крик Вадима донесся из гостиной, пробиваясь сквозь грохот виртуальных артиллерийских снарядов. Я рефлекторно вздрогнула, обжегшись каплей брызнувшего масла.

— Иду, Вадь! Еще минута! — крикнула я в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Быстро переложила отбивные на тарелки, добавила пюре — идеальное, без единого комочка, как он любит, — и, подхватив поднос, пошла в комнату.

В гостиной царил полумрак, разорванный лишь синим свечением огромного монитора. Вадим сидел в своем геймерском кресле (моем подарке на его прошлый день рождения), сгорбившись, как вопросительный знак. На нем были те самые серые треники с вытянутыми коленями, которые я тайком мечтала сжечь, и застиранная футболка. Воздух в комнате был тяжелым, спертым. К запаху непроветренного помещения примешивался приторный, тошнотворно-сладкий аромат его электронки. Дыня со льдом. Меня от этого запаха уже физически мутило.

— Поставь на стол, не видишь, меня зажали, — бросил он, даже не повернув головы. Его пальцы бешено стучали по клавиатуре.

Я молча поставила тарелку на край стола, сдвинув в сторону две пустые банки из-под энергетика.

— Вадь, мне через сорок минут выходить на родительское собрание. Ты не мог бы хотя бы посуду за собой в посудомойку сложить, когда поешь?

Он шумно выдохнул облако дынного пара, раздраженно цокнул языком и, наконец, снял один наушник.

— Ань, ну ты опять начинаешь? Я вообще-то с работы пришел. Я устал. У меня башка раскалывается от этих отчетов, а ты мне мозг пилишь своими тарелками. Сама засунешь, у тебя рук нет, что ли?

Внутри что-то тоскливо сжалось. Привычное чувство вины, смешанное с глухим раздражением, подняло голову. Я же тоже пришла с работы. У меня тридцать второклашек, две проверки из департамента за неделю, гора непроверенных тетрадей и родительский чат, который жужжит 24/7. Но я почему-то стою здесь, с обожженным пальцем, и оправдываюсь.

«Я просто устала», — одернула я саму себя. — «Все так живут. Главное, что мы вместе. Пять лет — это срок. Кризис в отношениях бывает у всех. Вадим правда устает, у него сложный период в компании. Надо быть терпимее».

Мой внутренний контрол-фрик, привыкший все сглаживать и тащить на себе, снова взял пульт управления.

— Ладно. Приятного аппетита. Я пошла переодеваться, — тихо сказала я и вышла в коридор.

Ноябрьская Москва встретила меня ледяной пощечиной. Ветер бросал в лицо мокрый снег пополам с дождем. Я стояла в глухой пробке на Садовом кольце, сжимая руль своей старенькой машины так, что костяшки пальцев побелели. Дворники монотонно размазывали грязь по стеклу. Вокруг растекалось море красных стоп-сигналов, отражаясь в черном, мокром асфальте. Город казался огромным, равнодушным монстром.

Я включила радио, чтобы заглушить собственные мысли, но там играл какой-то грустный инди-поп, от которого захотелось просто лечь на руль и завыть. Почему я чувствую себя такой пустой? У меня есть квартира (в ипотеку, но есть), стабильная работа (которую я люблю, хоть она и выматывает), есть мужчина. Картинка — идеальная. Как с глянцевой рекламы семейной жизни среднего класса. Но почему тогда внутри ощущение, что я каждый день жую картон?

Школа встретила меня знакомыми запахами. Здесь всегда пахло одинаково, десятилетиями: старым паркетом, чуть сладковатой мастикой, мелом и чем-то неуловимо детским — то ли мандаринами, то ли влажной шерстью школьных форм. Этот запах обычно успокаивал меня, но сегодня нервы были натянуты как струны.

Мой кабинет на втором этаже уже гудел. Родительское собрание — это филиал ада на земле.

Я вошла, включила свой профессиональный, чуть строгий, но доброжелательный тон «Анны Сергеевны».

— Добрый вечер, уважаемые родители. Прошу всех занять свои места.

Они расселись. Мамочки в брендовых (и не очень) свитерах, пара уставших отцов, которых пригнали сюда жены. Началась стандартная рутина: успеваемость, поведение, подготовка к новогоднему утреннику. Я распиналась про важность чтения по вечерам, но фокус моего внимания постоянно смещался на заднюю парту в третьем ряду.

Там сидел он. Марк Воронцов. Отец Лёвы.

Лёва был чудесным мальчиком — тихим, умным, постоянно рисующим в тетрадях идеальные спорткары. А вот его отец… Марк появлялся редко, но каждое его появление странным образом меняло физику пространства в классе.

Он резко контрастировал со всеми остальными. Пока мамочки из родительского комитета (во главе с гиперактивной Эльвирой) истерично спорили, нужно ли собирать по тысяче рублей на новые жалюзи или хватит по пятьсот, Марк просто сидел. Крупный, широкоплечий, в черной плотной водолазке, обтягивающей сильные руки. От него не исходило суеты.

Я заметила, как он опустил глаза на парту сына. Она давно шаталась — разболтался металлический крепеж на ножке. Завхоз обещал починить ее уже месяц, но так и не дошел.

Пока Эльвира визжала на тему того, что «наши дети слепнут от солнца», Марк спокойно сунул руку в карман джинсов и достал тяжелый металлический мультитул. Он не стал никого перебивать, не стал возмущаться, как другие отцы: «Куда смотрят ваши завхозы?!». Он просто чуть наклонился, перехватил инструмент крупными ладонями (я невольно зацепилась взглядом за край татуировки, выглядывающей из-под рукава водолазки) и начал методично закручивать болты.

Его движения были точными, уверенными, экономными. В этом было столько спокойной мужской силы, что я на секунду сбилась с мысли.