Внебрачная дочь президента

ПРОЛОГ

До превентивного ядерного удара оставалось четыре минуты.

Воздух в Центральном подземном командном пункте был таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом. Заглубленный на сотни метров в гранитный массив, этот бункер строился для того, чтобы пережить апокалипсис, но сейчас сам превратился в его эпицентр. Здесь не пахло ладаном, тающим воском, свежескошенным зверобоем или горячим хлебом — теми простыми, благодатными запахами, которые когда-то составляли всю вселенную Анны в тихом монастыре в Сарсах. Здесь пахло озоном от перегретых серверов, оружейной смазкой, застоявшимся адреналином и едва уловимо — дорогим мужским парфюмом с нотами сандала и черного перца.

Анна стояла в самом центре исполинского зала, опираясь побелевшими от напряжения пальцами о край полированного бронированного стола. На ней был безупречно скроенный темно-синий костюм, который ощущался на плечах не как ткань, а как чудовищно тяжелый рыцарский доспех. Кожа на шее горела — там, под жестким воротником шелковой блузки молочного цвета, судорожно билась жилка, отсчитывая секунды до конца.

Всего в ста метрах отсюда, за герметичными дверями стерильного медицинского блока, лежало тело ее отца.

Николай Константинович Державин, бессменный президент, великий демиург и человек, державший на своих плечах небосвод огромной страны, умер сорок минут назад. Инсульт оказался безжалостным, и врачи оказались бессильны. Президент ушел, не приходя в сознание, не оставив последнего наставления, только передав ей по праву крови самую тяжелую в мире ношу. И вместе с последним ударом его сердца мир, давно балансировавший на краю пропасти, сорвался с цепи.

На гигантских плазменных панелях, опоясывающих зал панорамным кольцом, безжалостно мигали красные цифры обратного отсчета. Британский премьер и госсекретарь США только что озвучили свой ультиматум по закрытой линии спецсвязи. Их лица на экранах были масками холодной, расчетливой скорби. Либо Россия подписывает Акт о безоговорочной передаче стратегического управления коалиционным силам НАТО, сдавая свой суверенитет в обмен на иллюзию безопасности, либо ровно через три минуты с атомных подводных лодок, затаившихся в ледяных водах Северного моря, будут запущены ракеты превентивного удара.

Они знали, что старый титан мертв. Их разведка сработала безупречно. Они думали, что страна обезглавлена, парализована страхом и готова упасть к их ногам, как переспелый плод.

— Анна Николаевна, — бархатный, почти гипнотический голос Валерия Викторовича Крестовского нарушил звенящую, мертвую тишину зала.

Глава Администрации стоял по ту сторону стола. Несмотря на провалившийся мятеж, несмотря на то, что прямо сейчас в его затылок смотрели черные дула автоматов бойцов генерала Громова, Крестовский выглядел потрясающе невозмутимым. Ни единой лишней складки на идеальном сером пиджаке, ни единой капли пота на высоком, породистом лбу. Он смотрел на Анну с пугающей, почти отеческой нежностью.

С тихим шелестом на полированную поверхность стола легла тонкая серая папка с текстом капитуляции. Следом за ней Крестовский изящным жестом положил тяжелую перьевую ручку с золотым пером.

— Подпишите, Анна. И весь этот кошмар закончится, — мягко продолжил он, словно уговаривал испуганного ребенка выпить горькое, но спасительное лекарство. — Вы ведь христианка. Вы выросли в святой тишине монастыря. Вы с детства знаете заповедь: «Блаженны миротворцы». Подумайте о людях. Не берите на свою бессмертную душу кровь миллионов невинных.

Анна смотрела на него, и в ее сознании билась одна мысль. Валерий Викторович Крестовский. Идеальный русский патриот. Человек, цитирующий святых отцов на правительственных приемах. И Феликс Давидович Зильберман по паспорту — циничный, гениальный кукловод, продавший и предавшей все, к чему прикасался. Дьявол, надевший маску ангела света.

— Разве вы для этого пришли в этот мир, Анечка? — его голос стал еще тише, проникая под кожу, отравляя разум сомнениями. — Чтобы стать убийцей, как ваш отец? Николай Константинович был человеком другой эпохи, эпохи жестокости. Но вы — светлая душа. Подпишите бумагу. Спасите жизни. Запад гарантирует вам полную неприкосновенность, статус миротворца. Вас будут помнить как женщину, остановившую ядерный апокалипсис. А упрямство и гордыня — это страшный грех. Смиритесь. Проявите то самое христианское смирение, которому вас учили.

Его слова лились как сладкий, густой яд. Это было идеально выверенное Третье искушение. Искушение спасти мир, сдав его дьяволу, купив себе спокойствие ценой предательства. Анна закрыла глаза, чувствуя, как бетонный пол уходит из-под ног. Господи, как же ей хотелось сдаться. Просто взять эту тяжелую ручку, поставить размашистую подпись и спрятаться. Сбросить этот невыносимый венец власти. Стать снова той незаметной девочкой-пацифисткой, которая верила, что абсолютное зло можно победить, просто отказавшись вступать с ним в драку. Ей так отчаянно хотелось остаться «чистенькой», сохранить свои белые одежды и стать мировой миротворицей в глазах либеральной прессы.

Справа от нее чуть слышно скрипнула кожа дорогой обуви.

Александр Кудашев сделал шаг вперед и встал так близко, что Анна мгновенно ощутила исходящий от него жар. Ее фиктивный муж. Ледяной дипломат, потомственный князь. Человек, который провел ее через сорок дней страшной эмоциональной пустыни, безжалостно вскрывая каждую ее рану, каждую иллюзию, чтобы в итоге стать ее единственным, непробиваемым щитом.

Александр не удостоил Крестовского даже взглядом. Его собственные глаза — тяжелые, непроницаемые, обжигающе-умные — были прикованы к экранам обратного отсчета. Он медленным, почти ленивым жестом поправил платиновую запонку на левом запястье. В этом микрожесте, в этом нарочито спокойном движении было столько скрытой, хищной грации, что у Анны на секунду перехватило дыхание.

— Дьявол тоже цитирует Священное Писание, когда ему это выгодно, Валерий Викторович, — голос Александра прозвучал сухо, ровно и убийственно холодно, как щелчок передернутого затвора.