Во сне

Глава 1. Вторник, который не запомнится

Глава 1. Вторник, который не запомнится

Матвей проснулся от того, что за окном кто-то орал.

Нет, не так. За окном кто-то пел. Или пытался петь. Судя по звукам, это был мужчина лет пятидесяти, который искренне считал себя Шнуром, но реальность была безжалостна. Матвей приоткрыл один глаз, посмотрел на будильник: 6:47. До подъёма тринадцать минут. Он зажмурился, надеясь, что певец подавится особо высокой нотой, но чуда не произошло.

— Матвей! — раздалось из коридора. Голос мамы. — Вставай, ты проспишь!

— Не просплю, — хрипло ответил он в подушку.

— Я слышала это уже тысячу раз!

— Это была девятьсот девяносто девятая попытка, — сказал Матвей громче и сел на кровати.

Комната была обычной для шестнадцатилетнего парня, который не зарабатывает на дизайнерский ремонт. Обои в цветочек — остались ещё от прежних хозяев, маме было жалко их сдирать. Старый письменный стол, весь в царапинах. Над столом — распечатанная на чёрно-белом принтере карта мира, которую Матвей повесил ещё в пятом классе, когда бредил путешествиями. Карта выцвела, но он её не снимал — просто привык.

На подоконнике стояла кружка с остатками вчерашнего чая. Матвей поморщился, поднялся, сунул ноги в тапки (один тапок вечно терялся под кроватью, и каждое утро была маленькая квест-игра «Найди второй») и поплёлся в ванную.

В зеркале на него смотрел худой парень с тёмными кругами под глазами. Волосы торчали в разные стороны, как будто ночью по ним прошёлся электрический ток. Сонных ночей было много — последние месяца три он ложился поздно, но причину назвать не мог. Просто не спалось. В голове крутилось что-то неуловимое, как мелодия, которую не можешь вспомнить.

— Ты будешь завтракать? — крикнула мама из кухни.

— А что есть?

— Каша.

— А кроме каши?

— Хлеб с маслом.

— Тогда хлеб с маслом, — вздохнул Матвей и поплёлся на кухню.

Мама — невысокая женщина с вечно усталыми глазами и руками, пахнущими дешёвым стиральным порошком — уже сидела за столом, пила кофе и читала новости в телефоне. Она работала в бухгалтерии какого-то склада, домой приходила поздно, и их разговоры по утрам обычно ограничивались перекличкой «что надеть» и «когда вернусь».

— Сегодня получка, — сказала мама, не отрываясь от экрана. — Я задержусь, ключи на месте.

— Хорошо.

— Деньги на карту кину, купишь себе что-нибудь.

— Хорошо.

Мама отложила телефон и посмотрела на него тем взглядом, который Матвей ненавидел больше всего. Взглядом, который говорил: «Ты мой сын, я тебя люблю, но я понятия не имею, что у тебя в голове».

— У тебя всё в порядке?

— Всё нормально, — ответил Матвей автоматически.

Он всегда так отвечал. Не потому что хотел её обмануть, а потому что сам не знал, что значит «всё в порядке». Учёба шла себе. Друзья были. Работа была. Вроде бы нормально. Но почему-то внутри постоянно было ощущение, что он что-то забыл. Или потерял. Или не нашёл.

Он доел хлеб с маслом, запил его чаем, который мама делала слишком горячим, и пошёл одеваться.

Школьная форма — серая, мешковатая, унылая. Чистые джинсы — единственная вольность, разрешённая директором. Кроссовки, которые уже требовали замены, но мама сказала «в следующем месяце». Рюкзак, в котором вечно что-то гремело.

8:15. Выход.

В подъезде пахло кошками и старыми коврами. На втором этаже соседка, баба Зина, выносила мусор и преграждала путь своей тушкой.

— Ой, Матвеюшка! — сказала она голосом, который всегда звучал так, будто она вот-вот заплачет. — Ты бы хоть поздоровался, не видишь, что ли?

— Здравствуйте, баб Зин, — буркнул Матвей, протискиваясь мимо.

— Весь в отца, — вздохнула она ему в спину. — Такой же неразговорчивый.

Матвей ускорил шаг. Про отца он не хотел слышать вообще. Отец ушёл, когда Матвею было семь. Сказал «я больше не могу» и исчез. Иногда присылал открытки на Новый год, иногда нет. Мама научилась не плакать при сыне. А Матвей научился не спрашивать.

На улице было холодно. Октябрь в этом городе всегда был мокрым, серым и злым. Ветки голых деревьев торчали, как сломанные пальцы. Небо висело низко, готовое выплюнуть дождь в любую секунду. Матвей достал наушники, воткнул их, включил плейлист «Спокойный» и пошёл к остановке.

Автобус был полон. Он втиснулся между каким-то дядькой с огромным рюкзаком и школьницей, которая весь путь пялилась в телефон и не замечала, что её сумка лезет ему в живот. Четыре остановки. Школа.

Школа номер двадцать три. Типовое здание советской постройки, которое никогда не видело ремонта, но администрация упорно называла его «с хорошей материально-технической базой». На крыльце уже курили старшеклассники — из-за угла, чтобы завуч не увидела. Матвей никогда не курил. Не из принципа, а просто не нравился вкус.

Первый урок — физика. Любимый урок, потому что учительница, Марья Ивановна, была такой старой, что её голос работал как белый шум. Через десять минут после звонка половина класса клевала носом. Матвей сидел на второй парте у окна и смотрел, как капли дождя ползут по стеклу.

Его разбудил толчок в спину.

— Эй, сонный, — сказал голос сзади.

Матвей обернулся. Данила — в вечно расстёгнутой рубашке, с торчащими во все стороны волосами и наглой улыбкой, которую он, кажется, тренировал перед зеркалом с детства.

— Чего?

— Ты в курсе, что ты сейчас икал во сне? Вжик-вжик-вжик, как маленький хомячок.

— Я не спал.

— У тебя слюна текла.

— Это была особо интенсивная мыслительная деятельность, — сказал Матвей, вытирая уголок рта рукавом.

Данила заржал. Громко. Так, что Марья Ивановна обернулась от доски и уставилась на них через очки, которые сидели на кончике носа.

— Господин Козловский, — сказала она ледяным тоном, — чем вы так обрадованы на моей паре?

— Лекцией о силе тока, Марья Ивановна, — не моргнув глазом, ответил Данила. — Я просто в восторге от амперов.