Во власти Повелителя Драконов. Не стану твоей

4. Сюда смотреть!

Барахла было столько, что я едва руки чувствовала.

Тяжёлые саквояжи тянули вниз, пальцы резало грубыми ручками. Уж не знаю, что Лукреция там навалила, но нагрузку она скинула на нас с Катариной целиком, даже не думая попросить кого-то из мужчин.

А их вокруг полно — стоят, таращатся.

Мы с Катариной спрятали взгляды — лишнего внимания нам только не хватало. И пошли следом за Лукрецией, что уверенной походкой повела нас через плац. Мы же едва тащились за ней.

Миновали мы несколько высоких трёхэтажных корпусов с башнями — видимо, самые главные здания, а потом свернули к воротам, потом ещё и ещё раз, пока не оказались во дворе. Дома там стояли в два этажа, ровным квадратом, будто всё специально выстроено для того, чтобы зажать внутри воздух и тишину. Башенки по углам — больше похожие на часовни. В одну из них и направилась Лукреция.

И вот — новое испытание. Винтовая лестница. Казалось, ей конца не будет. Руки уже немели, спина мокрая, пот тек по позвоночнику, а пальцы в кровь ободрала.

Наконец мы вышли в просторное помещение. Каменный пол холодил ступни даже сквозь обувь. Два больших окна под железными решётками пускали внутрь бледный свет. Вдоль стен — кое-какая мебель, но главное, что бросалось в глаза — огромная статуя женщины в длинных одеждах. У её ног стояла чаша.

Дева Страждущих. Та, что, как говорят, приняла на себя все муки живых. Ей молятся, чтобы облегчить боль. В чашу собирают слёзы. Чем больше слёз, тем милосерднее она якобы становится.

Я же в это не верила. И вся эта практика казалась мне странной.

Прости меня, Всевышний, но я всегда считала: суть не в слезах. Чаша нужна, чтобы очищать, а Дева принимает любой грех — без осуждения, без жертвы.

Катарина, бедняжка, даже взглянуть не осмелилась — голову в плечи втянула.

— Ставьте сюда, — сухо приказала Лукреция, постукивая прутом по полу и указывая на скамью в углу.

Мы с облегчением поспешили туда, лишь бы сбросить ношу.

Я разжала горящие ладони, и поднесла их к лицу, дуя на пальцы.

— Сюда смотреть! — резко командует монахиня.

Я стиснула зубы. Ад только начинался.

Мы с Катариной синхронно повернулись, но опустили глаза в пол.

Я чувствовала, как её взгляд прожигает меня насквозь, тяжёлый и презрительный.

Рукоять прута упёрлась мне между ключицами, заставив поднять голову. От этого унижения я до сих пор не могла привыкнуть.

“Терпи, Кэйдис, терпи”, — повторяла я про себя, словно заклинание.

— У таких ничтожеств, как вы, есть единственный шанс спасти свои никчёмные души, — процедила Лукреция, и слюна блеснула на её губах.

— Ты, — она ткнула мне в плечо прутом, ощутимо, хоть и не сильно, — совершила мерзкий, отвратительный поступок. Запятнала имя, опозорила честь родителей. Здесь ты узнаешь, каково это — потерять всё дорогое.

Слова ударяют больнее, чем её рукоять. Они точно находят мои слабые места, цепляют старые раны. Глаза защипало, к горлу подступили слёзы. Я знала, что именно этого она ждёт, и заставила себя сглотнуть, удержать, не подарить ей этой победы.

Она отстранилась от меня и метнулась к Катарине. Та побелела так, что я испугалась — ещё миг, и рухнет без сознания.

— Дочь рабыни… — голос Лукреции стал холоднее льда. — Ты будешь вымаливать прощение за продажность своей крови.

Катарина дрожала, будто её бросило в озноб. Я поняла: Лукреция умела причинять боль без ударов — и, видимо, долго в этом практиковалась.

Наконец она отступила, смерив нас взглядом сверху вниз, словно досадных насекомых.

— Отныне будете служить здесь. И выполнять мои приказы. Всё ясно?

— Д-да, госпожа, — пролепетала Катарина.

Я тоже подняла глаза и выдавила сквозь зубы:

— Понятно.

Лукреция чуть усмехнулась уголком губ.

— Тогда бегом. Натаскайте воды, согрейте и наполните кадку. Мне нужно смыть дорожную пыль. Живо!