Во власти Повелителя Драконов. Не стану твоей

4.1

Катарина стрелой срывается к лестнице, а я, стиснув кулаки до боли в костяшках, отвожу взгляд от Лукреции.

Чувствую — её глаза прожигают мне затылок, словно две иглы накалили в углях и вонзили в кожу.

Внутри всё выворачивает. Я ненавижу подчиняться, у меня от этого словно внутренности натянули на дыбу. Долгие годы я шагала в тени наставника, выполняла каждое его слово, как заведённая марионетка. А теперь рядом Лукреция — и это даже не человек, а какая-то ядовитая змея в монашеской рясе. Её власть липкая, как паутина, и я увязаю в ней всё глубже.

Свобода? Кажется, для меня это слово — как мираж в пустыне. Моя дорога ведёт к одному — к гибели. И умру я здесь, в пустой башне, никому не нужная.

Делаю вдох. Я просто устала за эти три дня пути. Три дня пути измотали. Но, я не имею права на слабость. Я справлюсь, ради Этни, которой я нужна, она ждёт. Ей никто не поможет кроме меня, разве могу я допустить слабость? Никто кроме меня ей не поможет.

Догоняю Катарину: она уже во дворе. Воздух здесь тяжёлый, влажный, пахнет старым костром и железом — будто стены до сих пор помнят войну.

— Идём, колодец там, — кивает она. — А тут бытовое помещение.

— Откуда ты знаешь? — удивляюсь. — Ты уже здесь была

— Я служу Лукреции уже год, — морщится Катарина. В её лице что-то вздрогнуло, будто воспоминание обожгло её изнутри. — Ты ещё не понимаешь, на что она способна. Страшно сказать, сколько девушек уже извела. Она монстр. Тебе лучше слушаться её, не спорить.

Я провожу рукой по шее. Там до сих пор пульсирует боль. От воспоминания во рту появляется металлический привкус.

Катарина протягивает мне ведра. Берёт ещё два и мы идём к колодцу.

— Здесь никто не живёт? — спрашиваю я, скользя взглядом по пустым окнам.

— Сейчас нет. Пока всё тихо.

По спине прокатывается холодок. Значит, кроме нас и Лукреции здесь только воины?

Мы таскаем воду. Ведра тянут вниз, пальцы сводит, плечи горят. Купальня большая с запахом старого дерева. Огромная кадка смотрит пустотой. Чтобы наполнить её, приходится бегать к колодцу пять раз.

Потом разжигаем огонь: дым лезет в горло, щиплет глаза.

Лукреция появляется, как чёрная тень и велела её мыть.

Запах её тела — прогорклое масло, кислый пот, старая трава. Её кожа дряблая, вялая, склизкая под пальцами, как рыба. Волосы жидкие, прилипают к рукам, и хочется встряхнуть их прочь, но нельзя.

Терплю. Только потому, что рядом Катарина. Она стиснула зубы и делает всё, словно бездушная статуя. Я тоже терплю.

Когда Лукреция наконец вылезает из кадки, у нас не появляется даже секунды на вдох. Нужно всё убрать: вылить грязную воду из кадки, вымыть полы, от усердия руки дрожат, мышцы ноют. Но нужно ещё постирать её одежду и приготовить обед. Но сначала разгрузить телегу с провизией, пока она валяется в своей келье, пахнущая маслами и довольная, как жирная кошка.

Я хватаю ведро с мутной водой. Оно тянет вниз, будто наполнено не водой, а свинцом. Дорога до сливной ямы бесконечная. Спина ноет, ладони вспухли, покрылись мозолями, пальцы не разгибаются. Хочется рухнуть прямо на пол, в эту холодную каменную плиту, и пусть хоть мир горит. Но я знаю — стоит замешкаться, и Лукреция изобъёт меня до полусмерти.

Шатаясь, мы выгружаем мешки с картошкой из повозки.

— У нас тут новенькая… милая мордашка, — раздается за моей спиной голос. Мужской. Густой, тянущий слова с ленцой, как липкий мёд.

Я медленно выпрямляюсь и сглатываю.