Во власти волка

ГЛАВА 1. ЮТТА

Они разбудили меня среди ночи.

Ещё мгновение назад я проваливалась в темноту, а в следующее – меня уже рвали наружу жесткие руки, пахнущие луком, потом и чем–то кислым от страха.

Я не успела даже испугаться, просто открыла глаза, а надо мной уже стояли тени, заслоняющие скудный лунный свет. Кто–то вцепился в плечи, рванул так, что зубы лязгнули. Я открыла рот, чтобы закричать, и в ту же секунду шшершавая ладонь вмяла крик обратно в глотку, прижала к зубам так, что во рту стало солоно от крови.

– Не шуми, – выдохнули в ухо. – Не шуми – жива будешь.

Я узнала этот голос.

Староста.

Пятеро мужиков связали меня в два счета. Верёвка впилась в запястья, стянула их так туго, что пальцы онемели мгновенно.

В одной рубахе, босую, меня поволокли к двери.

Деревня спала. Тёмные избы, запертые ставни, ни одного огня. Никто не вышел, никто не выглянул, когда меня тащили по главной улице. Собаки не залаяли, даже ветер притих, будто знал, что сейчас случится, и отвёл глаза.

Я здесь чужая.

Приблудилась год назад. Меня не прогнали – пустили в пустой дом, я работала за еду, лишь бы не оказаться снова в лесу одной. Мать ушла тихо – во сне, даже не попрощалась. А отец... Отец просто не вернулся однажды. Лес забрал его, как забирает всё, что ему принадлежит.

Вот и со мной не церемонятся.

В лес меня тащили молча.

Ноги горели от холода, снег резал ступни, будто битое стекло. Ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, жгучие следы. Я спотыкалась о корни, падала, меня дёргали вверх, и я снова шла.

Я считала шаги. Сто. Двести. Триста.

Сбилась – начала заново. Опять сбилась. Зачем считала – не знаю. Надеялась вернуться? Досчитать до конца и проснуться?

Глупая. Ты уже не проснёшься и не вернешься.

– Красивая, – прошамкал сзади пьяный голос. – Жалко такую. Может, не понесём, а? Сами сначала возьмём, а потом…

– Заткнись, – оборвал передний. Голос старосты стал тонким, как лезвие. – Или хочешь с ней пойти?

Пьяный замолчал.

– Пришли, – сказал староста.

Я подняла голову.

Дом вырастал из темноты, как зверь. Чёрный, придавленный к земле тяжёлой крышей, стены из вековых брёвен, поросших мхом. Забор из заострённых кольев выше человеческого роста.

Меня замутило от страха. Горькая желчь подступила к горлу. Я хотела упасть на колени, вмерзнуть в снег, стать деревом, камнем, чем угодно, только не входить туда.

– Не надо, – выдохнула я. – Пожалуйста...

– Развяжите, – приказал староста.

Верёвку рванули. Я взвыла. Кровь ударила в руки огнём, пальцы закололо тысячей игл. Ноги подкосились, я упала на колени прямо в снег, и холод впился в кожу, забираясь под рубаху, сжимая внутренности ледяным кулаком.

– Иди, – сказали сверху.

Я подняла голову. Пятеро мужиков стояли надо мной, и по их лицам я видела – они боятся. Не просто боятся – они в ужасе. Глаза бегают, губы трясутся, руки дрожат.

Чего вы боитесь? Что там такое?

– Иди, кому сказано, – повторил староста, и в голосе его проступила дрожь. – Не зли его.

Я хотела закричать, умолять, обещать всё, что угодно. Но староста просто дернул меня и втолкнул в калитку.

Я дёрнула. Бесполезно. Они держали ее с той стороны.

– Нет, – выдохнула я в темноту. – Нет, пожалуйста...

Тишина.

Я обернулась на дом.

Выбора нет.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

***

Внутри было темно.

Я увидела его сразу, даже в темноте он занимал полкомнаты. Огромное тело на лежанке, заваленной шкурами. Грудь вздымалась тяжело и ровно. Лица не разглядеть – только очертания: мощная челюсть, спутанные волосы, разметавшиеся по подстилке. Одна рука свесилась до пола – огромная, в шрамах, с длинными пальцами, которые могли бы сломать мне шею одним движением.

Я замерла на пороге, боясь дышать.

Он спит. Он не знает, что я здесь. Может, если тихо–тихо, если выскользнуть обратно, найти другой выход, перелезть через забор...

Я сделала шаг назад. Один. Второй.

Он открыл глаза.

Жёлтые, горящие смотрели на меня из темноты.

Оборотень.

Я хотела упасть там, где стояла. Ноги подкосились сами, но я не упала – вцепилась в дверной косяк, чтобы устоять.

Не смей. Не смей падать.

– Опять, – сказал он.

Голос был низким и хриплым, будто продранным сквозь щебень, но в нём не было злости, только усталость, такая тяжёлая, что, казалось, её можно потрогать.