Водонепроницаемость

До сих пор больно?

Влад тяжело вздохнул, сидя на пороге дома. И широкие плечи, обтянутые плотной тканью теплого халата, сначала приподнялись, а затем апатично опустились. С самого детства он знал пример семьи хорошей, где тебя принимают таким, какой ты есть и любят вопреки всему, и семьи плохой, где отказываются одобрять твой выбор и отрекаются навсегда. Семья, в которой он вырос. И семья, в которой выросла мама. Будучи ребенком, он не понимал, почему его так любят бабушка и дедушка со стороны отца, и так ненавидят родители мамы. Подростком, узнав подробности, он начал слепо ненавидеть в ответ. Сейчас же, повзрослев, перестал испытывать к людям, которых и не знал, никаких чувств. Разве что был обижен за то, что те причинили боль маме. И изредка задавал себе вопрос о том, что если кто-то из них ещё жив, знают ли они, кто он такой? Кем стал, чего добился? И успокаивал своего внутреннего кичливого ребенка, который, хотим мы того или нет, но есть в каждом из нас, тем, что они, наверняка, кусают локти от досады.

Влад хорошо помнил, как отец однажды устроил серьезный разговор, когда сын приехал после очередных соревнований на пару дней домой. Помнил, как ему, только-только ставшему совершеннолетним, было неловко слушать советы о том, как вести себя с девушками, когда дело доходит до секса. Помнил и то, как пообещал отцу, что никогда не оставит ребенка, который может получиться незапланированным. Не обещал, правда, что свяжет свою судьбу с его матерью, но уже тогда понимал, что дети не должны страдать если у родителей есть какие-то проблемы в отношениях друг с другом. Во взрослой глупости нет детской вины.

Влад прекрасно относился к детям. С радостью вел тренировки, когда приглашали или когда просил Петрович. Ему нравилось общаться с ними, учить новому, помогать исправлять ошибки. Нравилась искрящая энергия, блеск в огромных глазах, наивный взгляд на жизнь, не «подправленный» серьезными жизненными трудностями.

Влад не понимал, как можно оставить собственного ребенка. Даже если разошелся с женой. Даже если жизнь идет под откос. Так он думал раньше. Ещё буквально пару месяцев назад.

Но сейчас его жизнь как раз шла по наклонной. И на миг он задумался о том, остался ли рядом со своим ребенком, понимая, что может утянуть за собой на дно ещё и его? Или оставил бы без себя, полагая, что так будет лучше…

И эта мысль послужила слабым оправданием для Петровича. Возможно, в силу каких-то обстоятельств, ему пришлось оставить дочь?.. Владу очень хотелось в это верить. Мозг цеплялся за это предположение изо всех сил, отказываясь верить в иной расклад. Влад не мог описать степень доверия и уважения по отношению к Косареву. Он считал его вторым отцом, с которым, как и с отцом родным, периодически ругался, но всегда приходил к «миру». С которым пройдено было так много, и которого, казалось, он знал так хорошо…

Перед зажмуренными глазами на мгновение всплыла Оля. Вчерашний вечер. И её солёные слёзы обиды. Слёзы любви, которая не угасла, а тлела где-то глубоко. И если мысли об отце заставляли плакать и злиться, значит, она всё ещё в нем нуждается. Когда человеку плевать — он не испытывает ничего. Ни хорошего, ни плохого. А ненависть и показное «для меня он умер» очень красноречиво указывали, что Оле больно. До сих пор.

Но это всё равно не укладывалось в голове.

Влад вновь приложил ладони к лицу, испытывая острое желание закурить — впервые с тех пор, как они с Максом попробовали сигареты в двенадцать лет. И такую же острую потребность во встрече с Владимиром Петровичем. Или хотя бы с Максом. Но и тот, и другой говорить с Владом, при случае, будут исключительно на повышенных и в обвинительных тонах, учитывая случившееся. Платов, конечно, спасал пьяную задницу друга, но в то же время ждал, пока тот протрезвеет, чтобы высказать всё, что думает. А Петрович… Петрович слишком уважал себя, чтобы бегать за бывшим учеником, которого из неуклюжего мальчишки сделал непобедимым чемпионом. И он смиренно ждал, пока Влад придет сам. Он знал, что рано или поздно Влад к нему придет.

И он придет. Но только обсуждать будет совсем не плавание…

До вчерашнего дня Влад боялся попадаться тренеру на глаза. А теперь желал встречи, но понимал, что вопросы, которые есть у них обоих, будут трудными. И, что ещё хуже, глупо будет ждать откровений от Косарева, если Влад не предоставит их в ответ…

***

Оля умыла лицо, аккуратно промокнула кожу мягким полотенцем, а затем, бросив взгляд на отражение в зеркале, одернула вниз очередную огромную для неё, но такую удобную и теплую, футболку Влада. Она не видела его уже пару часов и женский мозг стремительно принялся подбрасывать сотни едких мыслей о том, что с ней что-то не так, и он сбежал в очередной раз. И незакрытый гараж, в котором не было автомобиля Влада, лишний раз заставлял нервничать…

Но Дубравина держалась изо всех сил. Не звонила, не писала. То ли потому, что не хотелось снова быть неуслышанной, то ли потому, что верила в его скорое возвращение. Небо, несмотря на почти полуденный час, было затянуто серыми тучами, а на земле везде, где не были разбиты дорожки или клумбы, блестели лужи, напоминавшие о ночном урагане. Оля глубже вдохнула влажный воздух, наслаждаясь видом, открывавшимся с веранды. Природа молчала. Замерла. Приходила в себя после вчерашнего буйства стихии. Кама выглядела как серебряное зеркало, уходящее далеко в даль и не имеющее границ.

— Влад абый! — громкий и резкий крик в одно мгновение пронзил тишину и заставил Дубравину обернуться в сторону ворот. — Влад абый!

Несколько секунд она не шевелилась, но когда крик раздался снова, вынужденно сменила тапочки на кроссовки, накинула поверх длинной футболки, смотревшейся на ней как платье, плотную клетчатую рубашку Влада и поторопилась к воротам. Разобравшись с затвором калитки, Дубравина увидела мальчишку лет шести, который удивился Ольге не меньше, чем она ему.

— Г-гафу итегез! — наконец выдавил из себя он, поправив свою просторную льняную рубашку то ли потому что перед ним оказалась молодая девушка, то ли желая куда-то деть руки от волнения. — Ә Влад абый кайда? Мин аның машинасын авылда күрдем!