Военный. Закрою собой

Глава 1

Город пахнет гарью и сырым бетоном. Этот запах въедается в волосы, в одежду, в лёгкие и кажется, я выдыхаю его вместе с воздухом, и он остаётся на языке горьким песком. Я стою посреди того, что ещё неделю назад было улицей с чахлыми тополями, а теперь — сплошное месиво из битого кирпича, стеклянной крошки и перекрученной арматуры, торчащей из земли, как рёбра дохлого зверя. Солнце висит низко, раскалённое, но его свет почти не пробивается сквозь серую взвесь пыли, которая никогда не оседает до конца. Каждую минуту где-то там, за линией горизонта, ухает артиллерия — глухо, с надрывом, будто земля кашляет кровью.

Я здесь уже четвёртый день. Я — Вера. Двадцать два года, журналистское образование, которое в этом аду стоит ровно столько же, сколько пустая гильза, и бесконечное упрямство, которое моя мама называла «дурью», а я называю «единственным способом не сойти с ума». Я волонтёр. Формально я разношу воду и консервы по подвалам, где прячутся старики и дети, помогаю санитарам перевязывать рваные раны и уговариваю обезумевших от страха людей не бежать в поле под пули. Но на самом деле, по ночам, когда в части гаснет свет и снаряды ложатся спать, я сажусь на рюкзак, включаю телефон на последних процентах заряда и строчу репортажи в свой маленький блог. «Голос изнутри» — так я его назвала. У него триста подписчиков, но мне плевать. Плевать, потому что кто-то должен рассказывать, как здесь на самом деле. Как дети играют в «войнушку» осколками мин, как баба Галя поливает цветы на подоконнике, хотя от окна осталась только рама, как солдаты улыбаются сквозь копоть и говорят, что всё будет хорошо. Я пишу, потому что если я перестану писать, значит, я перестану быть здесь живой. Я превращусь в ещё одну тень, которая волочится по руинам и ждёт, когда её накроет.

Сегодня утро началось с того, что я пошла на раздачу хлеба в подвал бывшего магазина «Продукты». От магазина осталась только вывеска, висящая на одном гвозде, и груда обугленных стеллажей. Мы с местной тётей Надей раздаём буханки серого, недопечённого хлеба, который привезли недавно. Очередь — человек тридцать, в основном женщины в платках, с потухшими глазами, и дети, которые ещё не понимают, что война — это не игра. Я улыбаюсь, я говорю тёплые слова, я чувствую, как мышцы лица сводит от этой искусственной улыбки, но я не могу позволить себе скиснуть. Это моя работа. Я волонтёр, чёрт возьми.

— Держи, бабуль, ещё сахарок, — говорю я старушке, которая дрожит, как осиновый лист, хотя на улице плюс тридцать.

Она хватает меня за руку костлявыми пальцами:

— Доченька, ты бы уезжала. Молодая, красивая. Зачем тебе здесь? Слышишь, опять стреляют?

Я сбрасываю её руку мягко, но настойчиво.

— Я здесь, потому что надо. Всё будет хорошо, бабуль. Идите.

Внутри у меня всё сжимается от страха, но я ношу его как вторую кожу. Если я признаюсь себе, что боюсь до икоты, до холодного пота, до онемения пальцев, то я упаду. И не встану. Поэтому я держу спину прямой и отвечаю громче, чем нужно, когда ко мне подходят военные.

Они появляются внезапно — трое в бронежилетах, с автоматами наперевес. Их лица перепачканы сажей, глаза красные от недосыпа. Старший — с погонами старшего лейтенанта — смотрит на меня свысока, как на нашкодившего щенка.

— Гражданская, вы почему ещё в секторе обстрела? Приказ на эвакуацию вышел два часа назад. Собирайтесь, выезжаем через двадцать минут.

Я чувствую, как в груди закипает привычная злость. Эта злость — моя броня, мой способ дерзил и не ломаться. Я скрещиваю руки на груди, смотрю ему прямо в глаза — нагло, вызывающе, так, как учили в университете на занятиях по ораторскому мастерству.

— Я эвакуируюсь, когда последний старик из этого подвала сядет в автобус. Вы видели, что там? — я киваю в сторону разрушенных кварталов. — Там ещё люди. Я не брошу их ради вашего приказа.

Он хмурится, переводит взгляд на своих солдат, которые явно не знают, что делать с этой строптивой девкой.

— Это не обсуждается. Мы не можем гарантировать вашу безопасность. Через час здесь начнётся зачистка, — он говорит тихо, но сталь в голосе такая же твёрдая, как броня его жилета.

— Моя безопасность — моя забота, — отрезаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти к подвалу, где уже заканчивается хлеб.

Он хватает меня за локоть так больно, оттого что пальцы впиваются в кожу. Я вырываюсь, ярость заливает щёки румянцем.

— Руки убрал! — шиплю я, и в голосе прорезается что-то звериное. — Я не какая-то там беженка, я здесь работаю. У меня аккредитация, у меня блог, и я напишу, как вы хватаете волонтёров и вышвыриваете их под обстрел.

Лейтенант усмехается, но отпускает меня.

— Пиши. Только учти — если тебя закопают, твой блог никому не поможет. — Он машет рукой своим и уходит, но на прощание бросает: — За час уходи. Если нет — пеняй на себя.

Я выдыхаю. Руки дрожат — то ли от страха, то ли от адреналина. Я знаю, что он прав. Но я не могу уйти, пока тётя Надя не соберёт оставшиеся коробки, пока мы не развезём воду в укрытие на окраине, где живут двенадцать человек без света и без связи. Я решаю — я сделаю ещё один рейс. Всего один. А потом уйду.

Час проходит быстро. Мы с Надей таскаем тяжёлые канистры по завалам, перепрыгивая через воронки, слыша, как где-то совсем рядом свистят мины. Надя крестится каждые две секунды, я же просто сжимаю зубы и думаю о том, как сяду вечером и напишу пост. О мужестве, о том, что даже в аду есть ангелы. Я ещё не знаю, что этот день войдёт в мою память навсегда не как день работы, а как день, когда я встретила смерть лицом к лицу.

Мы заходим в подвал — тесный, сырой, с плесенью на стенах. Там сидят дети — двое мальчишек и девчонка, все с большими глазами. Я ставлю канистру, разворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент мир взрывается.