Воевода. По ту сторону рассвета

(2)

На следующий день часов в двенадцать за телом бедной девушки пришли родственники. Отец Лючии, заметно бледный и осунувшийся после бессонной ночи, рассказал им то немногое, что знал сам: девушку нашли на дороге по направлению к лесу и, полуживую, принесли к нему в дом. Он сумел остановить кровь из двух глубоких ран на шее, оставленных (предположительно) клыками волка или какого-то другого крупного хищника. Так же им были обнаружены две маленькие ранки на груди и левом запястье. Стефан промыл их, дал успокоительное и уложил заснувшую девушку со всеми удобствами на печь. Однако под утро самочувствие больной резко ухудшилось, со слов дочери, она металась по постели и бредила, вновь открылось кровотечение, а спустя несколько минут девушки не стало.

Родственники – тетя и дядя – с грустью выслушали этот печальный рассказ, однако по их виду нельзя было сказать, что они уж очень огорчились. Девушка была сиротой и жила у них просто потому, что после смерти родителей ей некуда было идти. Семья у тети и дяди и без того большая – семеро детей мал мала меньше. Поэтому, прости, Господи, как ни ужасна смерть бедняжки, но…

Уже после того, как тело девушки забрали родственники, Лючия подумала, что правильнее было бы отдать им медальон. Неизвестно, принадлежал ли он покойной изначально или она его где-то нашла, но его нужно было вернуть, как это сделал отец с остальными вещами, что были при усопшей. Тем более, что у ее родственников весьма бедственное положение… И Лючия пообещала себе, что вернет медальон сразу, как только получше его рассмотрит.

Весь день Лючия была как на иголках, думая только о медальоне в ящике своего стола. Она усердно помогала матери по дому, не вступая ни в какие перепалки и споры, ближе к вечеру ловко отделалась от Павла Воротынского и, наконец, сославшись на головную боль, дорвалась, наконец, до заветной вещицы.

Позже Лючия не могла даже самой себе объяснить, чем медальон так сильно притягивал ее все это время. Да, это была красивая вещь, но девушка никогда не питала особой любви к украшениям. Может, дело было в ореоле тайны, окутавшем медальон… Ведь совершенно точно – именно его вспоминала покойница перед самой своей смертью. Чей же это был медальон? Кому он принадлежал?

Покачиваясь на длинной цепочке, он отражал в своей рельефной поверхности пылающее алым небо и отбрасывал на лицо девушки сияющие блики. Внимательно рассматривая его, Лючия заметила на одном его боку крошечную петлю, а на другом – нечто, похожее на скобу. Подцепив эту скобу ногтем, девушка аккуратно, боясь повредить что-нибудь, открыла медальон. Взметнулось крохотное облачко пыли, а когда оно осело, выяснилось, что внутри медальона был когда-то портрет. Однако теперь он выцвел от времени, сморщился, пожелтел, и уже невозможно было что-либо разобрать на нем. Лишь слегка проступали неясные очертания головы и плеч человека, но все остальное – увы! – стало добычей времени.

Непонятно почему, но это открытие сильно взволновало Лючию. Сердце ее отчаянно билось, когда она, щуря свои васильковые глаза, пыталась рассмотреть черты того, кто был когда-то изображен на портрете. «Это, наверное, очень старая вещь, - думала Лючия, почти благоговейно поглаживая пальцами золотую крышку медальона. – Интересно, как выглядел человек на этом портрете? Может, он и есть настоящий хозяин медальона?»

За окном между тем становилось все темнее и темнее. Как только последний луч солнца скрылся за горизонтом, Лючию позвали ужинать. Девушка нехотя отложила медальон в сторону и спустилась вниз. Ужин показался ей совершенно безвкусным, она вяло ковыряла ложкой в тарелке, вновь и вновь уносясь мыслями к золотому медальону.

- Ты что-то очень бледная, доченька, - заметила Анна, прикоснувшись ладонью ко лбу Лючии. – Ты не заболела?

Девушка улыбнулась, покачав головой:

- Со мной все хорошо, матушка. Просто немного устала…

Повеселела Лючия, только вновь оказавшись в своей спальне. Подойдя к зеркалу, она повесила медальон себе на шею и взглянула на свое отражение. Ей показалось, что синие ее глаза стали будто ярче, а кожа светлее и прозрачнее. Медальон давил своей тяжестью, и от того места, где он соприкасался с кожей, по телу волнами пробегало тепло.

Прошло много времени, прежде чем Лючия поняла, что сидит в полной темноте, и при этом совершенно не готова к ночи. Она принялась зажигать свечи и разбирать постель. Когда с этим было покончено, Лючия вновь подошла к своему столу и бросила задумчивый взгляд на открытый медальон. И вдруг леденящий сердце холод мурашками пробежал по ее спине. Невероятно, но в неровном, мерцающем свете зажженных свечей очертания человека на портрете казались более заметными и четкими!

- Не может быть! – ахнула Лючия, поднося медальон поближе к глазам. Несколько секунд ничего не происходило, но затем на желтой сморщенной бумаге медленно, словно просачиваясь сквозь нее, начали проступать очертания глаз, носа, губ… Портрет наливался красками, бумага белела, распрямлялась. Медальон словно наполнялся жизнью и дышал, как живое существо, в руках Лючии.

Едва сумев подавить крик ужаса, девушка подбежала к окну, рывком открыла ставню, пустив в комнату холодный ноябрьский ветер и стужу, и, прежде чем успела сообразить, что она делает, вышвырнула медальон наружу. Но по воле судьбы длинная цепочка зацепилась за торчащий в раме гвоздь, и медальон, повиснув на ней, принялся раскачиваться и мерно бить в стекло, словно просился обратно.

«Что я наделала!» - в панике подумала Лючия. У нее даже руки похолодели от мысли, что медальон может сейчас сорваться вниз, и она больше никогда его не найдет и не ощутит его теплоту и тяжесть. И лишь где-то в самой глубине сознания отчаянно билась мысль, что все это – лишь дьявольское наваждение, и что от медальона, наоборот, нужно избавиться как можно скорее.