Воевода. По ту сторону рассвета

(3)

Первые три дня после переезда, с наступлением ночи Лючия с тревогой прислушивалась к тому, что творится за дверью в коридоре и поминутно бросала взгляд на скованное морозом окно. Если вдруг Воевода задумает проникнуть к ней в комнату, она будет готова к встрече с ним.

В конце первой недели Лючия по-прежнему напряженно вслушивалась в тишину, то ли боясь, то ли уже надеясь услышать тихие шаги своего супруга. И, каждый раз, когда ей чудилось неподалеку какое-то движение, Лючия поспешно вскакивала с постели, хватала костяной гребень и делала вид, что расчесывает волосы, дабы выглядеть непринужденно, если бы кто-то вошел к ней в комнату. Однако спустя минуту или две пальцы ее безвольно разжимались, и гребень падал ей на колени.

На второй неделе Лючия была готова чуть ли не на коленях молить Марьяну рассказать ей, что творится в стенах усадьбы или хотя бы найти и привести ей Севастьяна, который, кстати, тоже со дня ее переезда в утепленную комнату забыл к ней дорогу. Но каждый раз, когда Лючия уже открывала рот, чтобы выложить все это ведьмочке, она словно теряла голос и не могла произнести ни слова. С наступлением темноты дверь по-прежнему закрывалась за Марьяной, а девушка по-прежнему оставалась наедине со своей щемящей сердце тоской.

Она много гуляла по территории усадьбы, успела изучить ее вдоль и поперек, но эти прогулки с каждым днем доставляли ей все меньше радости, ибо в глубинах занесенных снегом аллей, среди деревьев старых рощ - ни разу и нигде не мелькнула знакомая высокая фигура в черном плаще. Ни единой души не было вокруг, и все, что ее окружало, начало казаться ей чем-то нереальным, вымершим, пустым и холодным. А уж если еще и погода не позволяла выйти на улицу – то хоть совсем умри.

К концу второй недели Лючия начала тосковать. Это была необъяснимая, странная тоска, которая холодными вьюжными ночами доводила ее до слез. Девушка не могла понять, что с ней происходит. Конечно, многое объяснялось тем, что отныне она не жила больше с Марьяной. Но та навещала ее каждый день, чтобы погадать на картах, попеть вместе русские народные песни, порукодельничать или просто поболтать ни о чем. Но как только за окном темнело, ведьмочка проворно накидывала на рыжую вихрастую голову шерстяной платок, собирала свои карты и, торопливо чмокая Лючию в щеку, тут же испарялась. После ее серебристого веселого смеха наступала звенящая тишина. Лючия оставалась один на один со своим страхом и одиночеством. Ведь после захода солнца и до самого утра – ИХ время. Но… ночи сменялись ночами, день подменял день, а то крыло усадьбы, где жила Лючия, оставалось пустым и словно вымершим. Не слышно было ни шагов, ни разговоров, ни тихого пения слуг. Даже мыши, которые с наступлением сумерек начинали активно скрестись где-то за стенами и под потолком, куда-то исчезли. Если бы каждый день по три раза слуги не подавали ей великолепные кушанья и не готовили ванну для купания, Лючия давно бы уже решила, что обитатели усадьбы забыли о ее существовании или вообще перебрались в другое место, оставив ее и Марьяну здесь умирать.

В начале третьей недели Лючией овладела настоящая ярость. Словно загнанная тигрица, она металась из угла в угол, не желая признаться даже самой себе, что она тоскует не только из-за вынужденной изоляции от остального мира. Она тоскует еще и по мрачному хозяину усадьбы. Да-да, именно по нему! По его насмешкам, по бездонному черному взгляду, таинственный холодный блеск которого время от времени сменялся бархатной теплотой южной ночи. Она тосковала по его низкому хрипловатому голосу и по тем историям, которые он мог бы рассказать ей, по их пикировкам и спорам, по его бесшумной поступи осторожно крадущегося мрака… В отчаянье и досаде Лючия яростно молотила кулаками по подушке, проклиная и себя, и Воеводу, проклиная свое бессилие и желание - хоть один только раз! - но увидеть его.

Нет, так дальше продолжаться не могло! Надо было что-то делать с этим. Если он не желает больше приходить к ней и ждет, что она спокойно встретит здесь свою старость – то он ошибается!

Когда утром статный оборотень как всегда принес ей поднос с едой, Лючия молча вырвала его из рук слуги и с бесстрастным видом запустила им в стену.

- Передай своему хозяину, что я не хочу есть!

Оборотень даже бровью не повел. Только с почтением поклонился ей и исчез за дверью. В ту же секунду, будто того и ждали, в комнату впорхнули две низенькие приземистые ведьмы и проворно соскребли с пола и стен то, что еще недавно было завтраком Лючии. После чего так же бесшумно испарились, будто ничего и не случилось вовсе.

С довольным видом девушка уселась на кровать и принялась ждать. В последний раз, когда она отказалась от еды, Воевода влетел к ней в комнату спустя несколько минут. По правде говоря, Лючия не очень хорошо себе представляла, чем объяснит князю свое поведение. А, впрочем, разве это так важно? Главное, чтобы он пришел, а там уж она найдет, что ему сказать.

Прошел час. Потом два.

Воевода и не думал появляться.

Ярости Лючии не было предела, и тогда она впервые подумала о том, что еще никого и никогда она не ненавидела так сильно, как это клыкастое чудовище, превратившее ее беззаботную жизнь в настоящий ад.

Хотелось зареветь от бессилия, но все существо Лючии восставало против этого. И тогда она решила: раз это – состязание воль между ней и Воеводой, пусть так и будет! В конце концов, ей грозит куда большая опасность от недоедания, чем ее супругу, и он это отлично понимает. А коли так, то и волноваться нечего. Он придет. Непременно. Когда осознает, что ее отказ от еды – не простой каприз. Испугается за ее жизнь и придет. «А если нет, - пальцы девушки нервно сжались, - тогда я просто умру. Все лучше, чем быть заживо похороненной в этих четырех стенах, никому не нужной и всеми позабытой».