Воин Света 3 – Перерождение

Глава 2

Раннее утро застало их у входной двери Оливии, где старый, видавший виды внедорожник Ивви был похож на перегруженного вьючного оленя, готового рухнуть под непосильной ношей. Багажник отказывался закрываться, и из-под приподнятой крышки упрямо торчал край оранжевого спальника и бухта альпинистской веревки, словно символы их внезапного бегства.

Сама Ивви, маленькая и юркая в ядовито-розовой куртке-пуховике, делала последние усилия. Она с азартом запрыгнула на задний бампер и всем весом налегла на крышку, пытаясь заставить замок защелкнуться. От напряжения девушка высунула кончик языка, и в этом движении была вся ее суть — отчаянная решимость, облеченная в нелепую, почти комичную форму.

— Так, палатки есть, газовые баллоны есть, еды на неделю вперед… Оливия, ты свой термос с имбирным чаем взяла? Тот, что с совиными лапками? Нет? Беги-бери, он же твой талисман! — Она практически подпрыгивала от возбуждения. — Представляешь, свежий горный воздух, сосны, тишина! Мы так отдохнем, я чувствую! Просто перезагрузим мозги! Снимем весь этот… городской налет.

Оливия стояла поодаль, словно призрачная фигура на фоне суеты. Ее тонкая фигура почти терялась в просторном свитере цвета темного угля, из-под которого выглядывали лишь кончики пальцев, кутавшиеся в длинные рукава. Свитер был таким большим, что, казалось, мог бы укрыть ее целиком, спрятать от надвигающегося утра и необходимости этого бегства. Ноги в облегающих черных легинсах тонули в высоких сапогах из мягкой, состаренной кожи. По их голенищам, от носка до колена, тянулся причудливый вышитый узор — не местный, не скандинавский. Сложные переплетения линий и рун, выполненные тусклой серебряной нитью, казалось, хранили тихую, уснувшую мощь. Они были древними, эти сапоги, и явно не для прогулок по городским улицам.

Ее лицо, бледное и хрупкое без косметики, выражало легкую оторопь. Она смотрела на внедорожник, набитый до отказа, на Ивви в ее кричаще-розовом пуховике, и в ее широких глазах читалось недоумение ребенка, разбуженного посреди ночи и готового бежать, не понимая зачем. Внешне — она была готова к дороге, одета практично и даже защищенно, но всем своим существом словно сопротивлялась шагу, который предстояло сделать.

— Ивви, ты говоришь, как будто мы едем в спа-отель, а не в дикие горы на неделю, — Лив скептически окинула взглядом гору снаряжения. — И зачем нам три упаковки веганских батончиков? И еще коробка мармелада?!.. Мы же не идем в кругосветку пешком.

— Эй, включи позитивчик! — Ивви ткнула в ее сторону пальцем в яркой перчатке. — Это не веганские батончики, это — концентрат хорошего настроения! И да, это именно кругосветка — кругосветка для нашей заскорузлой городской души!

В этот момент из дома вышла Анника. Ее темные волосы, коротко стриженные в каре, лежали безупречными линиями, словно только что от парикмахера, а не в шесть утра перед спонтанными сборами в горы. На ней была элегантная куртка из технологичной мембранной ткани, без единой лишней складки, и такой же безупречный, мягко драпирующийся шарф — все фирменное, дорогое, собранное с тем профессионализмом, который превращал походный наряд в униформу для выживания. В одной руке она несла аккуратную, жесткую аптечку, в которой, можно было не сомневаться, все было разложено по порядку, а не просто брошено внутрь. В другой — свою походную папку с вложенными по отдельным файлам картами, каждая пометка на которых была выверена. Ее движения были точными и продуманными, но взгляд, который она бросила на всю эту суматоху — на Ивви, борющейся с багажником, и на потерянную Оливию, — был тяжелым, полным молчаливого осуждения и тревоги.

— Ивви, если ты так нагрузишь машину, мы доедем только до подножия, и то на спущенных колесах, — ее голос прозвучал суховато. Она прошла к багажнику и начала молча перекладывать вещи, находя более рациональный способ их упаковки. — Спальный мешок Оливии не должен лежать рядом с едой. И убери, пожалуйста, эту гитару. Ты что, собираешься у костра баллады петь?

— А что? Создавать атмосферу! — не сдавалась Ивви.

— Мы создадим атмосферу вывихнутой лодыжки, если будем тащить на себе лишние десять килограмм, — парировала Анника, защелкивая замок рюкзака с таким щелчком, будто запирала не его, а собственное беспокойство.

Она на мгновение задержала взгляд на Оливии, которая все так же нерешительно переминалась с ноги на ногу, словно ее темные сапоги с древними рунами приросли к земле. Этот взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ее бледному лицу, по огромному свитеру, в котором она тонула, будто сверяя хрупкость подруги с суровостью предстоящего пути. В углублении у рта Анники залегла едва заметная складка — не раздражения, а скорее сосредоточенной досады, будто она мысленно перебирала варианты, как заставить эту нерешительность испариться. Затем ее взгляд, холодный и ясный, как утренний воздух, метнулся к Ивви, снова безуспешно плюхавшейся на крышку багажника, и вернулся обратно, к Оливии, уже твердый и не терпящий возражений.

— Ты уверена, что хочешь ехать? — тихо спросила Анника, делая вид, что проверяет крепление в багажнике. — Никто не осудит, если передумаешь. Но, ты, и правда, выглядишь… уставшей.

В ее голосе сквозила не забота, а осторожность. Как будто она спрашивала: «Ты уверена, что готова остаться наедине с самой собой?»

Оливия вздохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко на холодном воздухе.

— Нет, не уверена. Но сидеть в четырех стенах и чувствовать, как по мне ползают мурашки от чего-то, чего я не помню… это еще хуже. Может, ты права, Анни. Смена обстановки поможет. По крайней мере, физическая усталость выгонит из головы всякую… ерунду.