Война королевств

Глава 1.

Пять лет — это возраст, когда время течет не линейно, а состоит из ярких пятен и густого, липкого забытья. Аделина не помнила лица матери целиком — оно расплывалось, как акварель под дождем, но навсегда врезался в память запах. Тот вечер пах лавандой — тяжелые, терпкие ноты, исходившие от кружевного ворота платья, когда мать наклонилась поцеловать её перед сном. Этот запах, смешанный с воском свечей и пылью старых штор, был для неё безопасностью.

Тишину дома расколол крик. Он был нечеловеческим — низким, хриплым, похожим на рев раненого зверя. Крик отца донесся откуда-то снизу, из гостиной, и даже сквозь толстые дубовые перекрытия еще совсем юная Аделина почувствовала, как дрожит пол и тьма приближается. Она не испугалась сразу — скорее, замерла, как притаившаяся лань, прислушиваясь к странному новому звуку: треску. Это было похоже на то, как если бы огромная кошка рвала обивку нового дивана.

А потом пришел запах дыма и гари. Сначала тонкий, едва уловимый, он просочился под дверь ее спальни, заползая в легкие сладковатой, удушливой патокой. Дым смешивался с лавандой на ее ночной рубашке, создавая чудовищное сочетание из уюта и ужаса.

Дверь распахнулась без стука. В проеме, освещенный багровыми отблесками, стоял отец. Его белая рубашка была расстегнута, на виске блестела капелька пота, а глаза, всегда такие спокойные и теплые, казались такими отчаянными и полными страха, но не за себя. Он не произнес ни слова, не стал её успокаивать. Времени на слова не было.

Аделина почувствовала, как грубые, мозолистые ладони отца сдавили её тельце, выхватывая из-под стеганого одеяла. Резкий рывок — и мир перевернулся. Пол ушел из-под ног, а стены комнаты, знакомые до каждой царапины на обоях, поплыли вверх. Отец бежал по коридору, прижимая малышку с таким отчаеньем, что казалось на нежной коже остануся следы, и она видела только его напряженную шею и пляшущие тени на потолке.

Лестница, ведущая вниз, теперь походила на вход в преисподнюю. Жар хлестнул по лицу сухим, обжигающим ветром. Аделина инстинктивно зажмурилась, уткнувшись носом в плечо отца, но картинка все равно врезалась в память на долгие годы: языки пламени, пожирающие тяжелые шторы, за которыми она любила прятаться, когда играла с матерью в прятки, черный силуэт люстры, которая всегда впечатляла своим размером, с которой капало расплавленное стекло, похожее на слезы.

Его шаги, тяжелые, спешные, гремели по мрамору прихожей. Отец распахнул тяжелую входную дверь, и ночной холод осени, недавно вступившей в права, ударил в лицо, пахнув мокрой землей и прелыми листьями. Он выбежал в сад, прижимая её к груди так сильно, что трещали ребра. Под огромным старым дубом, у самой обочины дороги, он резко остановился.

— Сиди здесь, — голос отца сел, он звучал как скрежет металла. — Не выходи. Слышишь меня, Ада? Не выходи, пока я не вернусь.

— Папочка...— Прошептала девочка, на глазах которой стояли слезы.—Прошу не уходи.

Он поставил её на холодную, усеянную желудями и листьями землю. Босые ноги девочки тут же заледенели. Отец на мгновение задержал ладонь на её щеке, и она почувствовала, что его пальцы пахнут дымом и гарью. Затем он развернулся и побежал обратно — в этот пылающий ад, откуда только что вырвал её, ведь там осталась его жизнь, его любовь.

Аделина стояла под дубом одна. Ветви над головой шелестели, словно пытались заглушить треск огня и рушащихся балок. Она смотрела, как за языками пламени мечутся черные тени, как искры уносятся в звездное небо, превращаясь в фейерверк, как все что она так любила бесщадно горело. Она ждала. Она ждала очень долго, что босысе ноги похолодели от сыхой земли, а ночное платье уже не спасало от жестого ветра. Пока дом не начал оседать, издавая предсмертный скрежет, и пока стена не обрушилась с грохотом, похожим на удар колокола. Отец не вернулся.

Она не плакала. Она просто стояла, вцепившись маленькими пальцами в кору дуба, чувствуя, как древесина впивается в ладони, и смотрела, как горит её жизнь.

Она очнулась уже в карете. Тряска по ухабистой дороге отдавалась глухой болью в позвоночнике. Внутри пахло кожей, застоявшимся табаком и старой шерстью. Напротив нее сидел мужчина. Она узнала его по скупым фотографиям, которые мать прятала в комоде: Эдмунд, младший брат отца.

Он был суров, как скала. Густые темные брови, посеребренная сединой щетина на скулах, неподвижный взгляд, устремленный куда-то в стенку экипажа. Он молчал, и хоть на его лице не дрогнул ни один мускул, внутри была буря. Аделина молчала тоже. У неё не было сил ни плакать, ни спрашивать. Она только куталась в его грубый дорожный плащ, который он набросил на неё, когда сажал в карету. Плащ был тяжелым, пах лошадьми и порохом — чужим, пугающим запахом. Этот человек был для неё чужим.

Эдмунд не знал, что делать с этим испуганным комочком, съежившимся на бархатном сиденье, смотревшим на него такими печальными глазами, что разрывалось сердце. Он был солдатом, отставным воякой, привыкшим к ясным приказам и линейной тактике. Его жизнь в родовом поместье, оставленном ему братом по наследству, состояла из скучных бумаг управляющего, отчетов по урожаю и ружейной охоты. Женщин в его доме не водилось, детей тем более. Он растил только спаниелей.

Карета въехала в ворота поместья Грейвуд, когда небо начало бледнеть, окрашиваясь в серый траурный цвет раннего рассвета. Эдмунд подал ей руку, помогая спуститься. Она, маленькая, бледная, с растрепанными косицами, босиком стояла на гравийной дорожке, дрожа от холода или от потрясения. Он смотрел на неё сверху вниз, пытаясь разглядеть в ней черты брата, но вместо этого увидел в её широко распахнутых глазах свое собственное отражение: ту же пустоту, тот же стеклянный блеск, который появляется у людей, потерявших всё.

Эдмунд поморщился. Сентиментальность была не его стихией. Он крякнул, кашлянул в кулак и коротко бросил:

— Проходи в дом. Не стой на ветру.

Она сделала шаг, и он вдруг понял, что они оба — два одиноких солдата, выживших в сражении, но потерявших все. Он удочерил её не по мягкости душевной или внезапно проснувшейся любви. Это был долг крови, кодекс, который он чтил выше всего. Брат спас бы его детей, значит, он спасет ее.