Война Против Богов

Глава 3. Шепот перед бурей

Прошёл лунный цикл. Столько дней, прожитых мной в железных тисках притворства. Я стала тенью самой себя — послушной, благочестивой, предсказуемой. Я усыпляла бдительность Ханеми, день за днём надевая маску смиренной царицы, под которой бушевали страх, гнев и нетерпение.

Эта маска чуть не треснула от нового, леденящего душу наблюдения: в Обители Богов стало тихо. Слишком тихо. Замерла жизнь в тех стенах, которые я когда-то считала священными, а теперь знала — чужими и враждебными.

Отец и мой брат несколько раз уходили в Зиккурат, возвращаясь оттуда с каменными, невидящими лицами, на которых лежала печать немой скорби и беспомощности. Я пыталась подловить их, осторожно ввернуть вопрос.

— Отец, я вижу тяжесть в твоем сердце. Могу ли я разделить твою ношу?

Отец отводил взгляд.

— Это дела богов и правителей, дитя моё. Не твоя забота.

Позже, я тайно узнала от жрецов, что в те дни они провожали «старого» «Светлоликого» — полубога, того кого я видела на протяжении всей своей жизни. Существо, чья внешняя немощь скрывала непостижимую мощь.

Верховный правитель и его наследник знали о смене «божественных» проводников. И этот ритуал был для них временем наивысшей опасности. Любая ошибка, любое неверное слово, любое проявление неповиновения перед полубогом, чья сила была им неведома, но реальна, могло обрушить на Эфион ту самую «волю богов», которая была ничем иным, как катастрофой. Поэтому Верховный правитель вёл себя смиренно, его дипломатия была витиеватой и полной почтительности — не из слабости, а из страшной, выстраданной ответственности. С тех пор, как боги спустились на звездных колесницах, роль царей Четырех Столпов, как посредников между людьми и богами - отошла на второй план. Это сильно подорвало их авторитет, и теперь они вынуждены были заботиться о безопасности своей страны, балансируя на острие ножа.

Они стали не повелителями, а управителями. Не божествами во плоти, а первыми слугами новых, настоящих небожителей.

Жрецы, некогда черпавшие силу в милости царя, теперь получали указания напрямую от «сияющих». Царедворцы, чьи предки веками хранили верность трону, теперь с подобострастием взирали на «Светлоликого», надеясь снискать милость в его глазах — а через него и милость тех, в чьей власти было даровать диковинные артефакты, исцеление или невиданное разрушение.

Верховный правитель видел, как трещины идут по древним устоям. Видел, как его народ, столетиями молившийся Моране и Хаку, теперь с большим рвением возносил молитвы к безликому Зиккурату. И он ничего не мог поделать. Его сила, способная сокрушить армии соседних царств, была ничтожна перед мощью звездных колесниц. Его мудрость, способная разрешить любой спор среди номов, была беспомощна перед холодной, нечеловеческой логикой «богов».

И потому правитель склонял голову. Не потому что был слаб. А потому что знал: его трон — это уже не только символ власти, но и громоотвод, призванный принять на себя любой удар с небес и ценой собственного унижения отвести его от своего народа. Он был щитом, вынужденным притворяться покорным, чтобы хоть как-то сохранить то, что осталось от его страны.

*****

Тем временем, приближался Праздник Небесного Ириса.

Я стояла у своего окна, глядя на молчаливый, тёмный шпиль Зиккурата, в котором угадывалась лишь зловещая громада против привычного сияния. В городе царило непривычное оживление. Рабы, подгоняемые надсмотрщиками, укрепляли на колоннах гирлянды из лотосов и маков. На улицах пахло свежим хлебом, медовыми лепешками и тревогой, которую не мог заглушить даже самый сладкий дым курительниц.

И, глядя на эту суету, я не могла не вспомнить другое время. Свое детство.

Тогда Праздник Небесного Ириса был для меня днем настоящего чуда. Я, маленькая, прижавшись к мраморной колонне дворцового балкона, замирала в предвкушении. Воздух тогда тоже дрожал, но не от страха, а от ликования. «Светлоликий», стоя на вершине сияющей рампы, казался существом, высеченным из лунного камня. Его белые волосы были похожи на ореол из света, а бледная кожа отливала серебром под лучами артефактов. Он был безмолвен и прекрасен, как статуя. И в его поднятой руке, облаченной в золото и странные кристаллы, заключалась вся магия мира. Тысячи голосов — жрецов, воинов, земледельцев — сливались в единую мантру, могучее песнопение, что катилось волнами от дворца к самому Зиккурату. С небес низвергались потоки сверкающей энергии, похожей на жидкое солнце, наполняя «священные» сосуды у подножия пирамиды.

А потом, по взмаху этой руки мантра стихала, замирало сердце Эфионы. Это называлось «ниспосланием Небесного Ириса» — благословения, дарующего урожай, здоровье и покой.

Я помнила, как ловила себя на том, что задерживаю дыхание, боясь спугнуть волшебство. Я верила. Верила всем сердцем, всей душой маленькой девочки, для которой «Светлоликий» был воплощением самой божественной красоты и мощи.

Теперь, глядя на темный шпиль, я понимала. Это не было благословением. Это был отбор. Сияющие потоки были не даром, а платой. Платой, которую они сами же и создавали своим пением, своей верой, своей душевной силой.