Война Против Богов

Глава 4. Атмосфера Праздника Небесного Ириса

Ранним утром меня разбудила моя служанка, Мерит. Лучи солнца ещё только начинали золотить вершины пальм за окном покоев, но дворец уже пробуждался, готовясь к великому празднику.

— Просыпайтесь, госпожа, — тихо проговорила Мерит, отодвигая полог ложа. — Солнце родилось, и день великого шествия настал.

Я потянулась, ощущая, как по телу разливается приятная истома. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окно, сулили день, полный чудес. Всё сегодня было особенным. Даже утреннее омовение. Вместо простого кувшина меня повели в мраморный бассейн, где вода благоухала лепестками лотоса и миррой. Я с наслаждением погрузилась в тёплую влагу, закрыв глаза с лёгкой улыбкой. Сегодня я наконец-то увижу Их. Богов. Во плоти. Сердце забилось не от страха, а от восторженного предвкушения. Я представляла себе сияющие лики, полные мудрости и доброты, и молитву благодарности, которую я вознесу им за защиту своего народа.

Пока я лежала в воде, Мерит, расчесывая мои волосы тонкой костяной гребёнкой, заговорила:

— Говорят, сама Морана улыбнется нам сегодня, госпожа. «Светлоликий» произнесет пророчество, которое принесёт Эфиону ещё год изобилия. — В её голосе звучала неподдельная вера и надежда.

Не открывая глаз, я ответила тихо, почти для себя.

— Пророчество... А ты никогда не задумывалась, Мерит, почему боги говорят только через посредников? Почему они никогда не сойдут к нам в сад, не сорвут винограда и не заговорят с тобой, пока ты поливаешь розы?

Служанка замерла с гребнем в воздухе, её глаза округлились от ужаса такой ереси.

— Госпожа! Они... они небесные. Их пути таинственны. Нам, смертным, не дано их постичь. Мы можем лишь верить и подносить дары.

— Да, — прошептала я. — Лишь верить...

После омовения начался долгий ритуал облачения. Мерит и другие служанки с почтительной торжественностью наносили на мою кожу благовонные масла, а затем приступили к убранству.

Сначала они уложили мои волосы в сложную причёску, разделив их на множество мелких косичек и уложив их изящными волнами. Вплели тончайшие золотые нити и закрепили композицию изящным уреем — золотым изображением кобры, чья голова с рубиновыми глазами готова была ужалить любого, кто посмеет поднять взгляд на царскую дочь.

Затем наступил черёд украшений. На шею надели массивное ожерелье из рядов золотых пластин и бирюзы, а на запястья и предплечья скользнули браслеты с изображением скорпиона.

Когда последняя золотая застёжка была закреплена, я посмотрела на своё отражение в отполированном до зеркального блеска бронзовом диске. Перед ней стояла не я, а само совершенство, дочь царя Четырех Столпов, готовая озарять Эфион своей красотой. Лицо, подведённое малахитом и сурьмой, было прекрасной и непроницаемой маской.

— Вы сияете, как сама богиня, — с восхищением выдохнула Мерит, поправляя складки моего прозрачного льняного калазириса.

— Сияние, за которое придётся заплатить, — так же тихо ответила я ей, встречая в бронзовом отражении собственный тревожный взгляд. — Всё в этом мире имеет свою цену, Мерит. Особенно вера.

Служанка не понимая моих странных высказываний, на этот раз просто промолчала.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи под тяжестью золота и драгоценных камней. Маска смиренности была надета. Я готова.

*****

Позже, в сопровождении свиты меня проводили к царской платформе. Она была установлена на возвышении у самой кромки священной реки, под навесом из пёстрого полотна, защищавшего царскую семью от палящего солнца. С этого места открывалась панорама, от которой перехватывало дух.

Вода Ириса, подсвеченная солнечными лучами, искрилась и переливалась, словно гигантская река расплавленного золота. Оба берега, насколько хватало глаз, представляли собой живое, дышащее море людей в белоснежных льняных одеждах, усеянное яркими цветами лотоса и сверкающими украшениями. Воздух гудел от приглушённого говора тысяч голосов, смешанного с торжественными песнопениями жрецов. Пахло густым, сладким дымом благовоний, пылью, цветами, кожей и возбуждённой толпой.

Но больше всего я любила смотреть на свой город, расстилавшийся за спиной. Белоснежные стены храмов и дворцов сияли ослепительно, словно вырезанные из света. Над ними высились исполинские обелиски, чьи позолоченные вершины были подобны вторым солнцам. Перед мысленным взором проплывали знакомые улочки, сегодня запруженные народом, величественные аллеи сфинксов, ведущие к пирамидам-усыпальницам предков, которые стояли на горизонте как вечные стражи. В этот миг город казался не просто центром великого царства, а зримым воплощением мощи, порядка и гармонии, дарованной самими богами.

Я устроилась на резном кресле рядом с отцом, Верховным правителем. Отец неподвижен, как скала, но его пальцы судорожно сжимают резные подлокотники. Его взгляд прикован к Зиккурату. Он знает, что сегодня выходит не старый, знакомый «бог», а новый, непредсказуемый. Его власть в этот момент — миф. Мой брат Кьян стоит по правую руку от отца, заложив руки за спину в военной стойке. Его глаза, привыкшие оценивать угрозы, сканируют толпу, периметр, воду. Он не молится — он охраняет. А сестра Ханеми находится не на возвышении, а у самой воды, возглавляя группу жрецов. Она — мост между народом и божеством. Она управляет песнопениями, её движения отточены и полны величия. Двое «звездных» воинов в масках сокола, держат священный сосуд, куда стекает сакральный мерцающий песок.

Люди не просто стоят — они замерли в ожидании чуда. Лица обращены к реке, глаза полны надежды, веры и страха. Матери тихо шепчут молитвы, держа детей за руки. Это не веселье, а сакральный трепет. Их благополучие на целый год зависит от того, что произойдёт в следующие минуты.

Но мой разум был далек от торжественной церемонии. В отличие от сестры-жрицы, чья вера была непоколебима как скала, моя собственная душа стала полем битвы.