Агент под маской бога

Глава 9: Бремя знания

После ухода «Светлоликого» я осталась в библиотеке, ощущая себя опустошённой. В воздухе, ещё несколько минут назад наполненный присутствием божества, я уловила его лёгкий, приятный запах. Не песок, не ладан, не металл. Что-то чужеродное, холодное и… сладковатое. Этот запах звездных людей, запах иной реальности, въелся в мою память так же сильно, как и образ золотой маски.

Я провела в полупустых залах долгое время, сметая с полок оставшиеся свитки. Но меня ждало горькое разочарование. Хроники были усеяны пробелами. В одном месте обрывалась летопись правления древнего царя, в другом — исчезали детали первого «сошествия». Создавалось впечатление, будто целые куски истории были аккуратно вырезаны ножом или просто никогда не были записаны.

«Я ошибаюсь?» — в отчаянии перебирая хрупкие папирусы. «Может, они просто утеряны? Выцвели?

Но внутренний голос шептал, что это не случайность. Слишком уж удобно были расположены эти пробелы. Они приходились не на периоды упадка, а на моменты величайших «чудес» и «откровений».

Я откинулась на пятки, сжимая в пальцах обрывок папируса, где описание «небесной ладьи» обрывалось на полуслове. И тут взгляд упал на каменный пол. Перед стеллажами с отсутствующими свитками на мраморном полу виднелись едва заметные, но чёткие царапины — следы от передвижения тяжёлых предметов.

Сердце её упало и разбилось о ледяное понимание.
«Не утеряны... Возможно вывезены».

Это была не случайность. Это была чистка. Кто-то, обладающий властью и доступом, методично, год за годом, вырезал из памяти народа всё, что могло навести на мысль об истинной природе «богов». Не ошибка писца, не жадность червей, а рука палача, отсекающая корни Древа Памяти.

Оскорбленная этой несправедливостью, я оставила этот клочок папируса на столике из кедрового дерева и вышла из библиотеки вздохнуть свежего воздуха. За мной остались только слуги, расставляющие свитки по нужным полкам.

*****

Вечер застал меня на западной террасе дворца, откуда открывался вид на Ирис, окрашенный закатом в кроваво-золотые тона. Здесь я и столкнулась со своим братом, Кьяном. Он стоял, опёршись на парапет, его взгляд был устремлён вдаль, но Я знала — он оценивал оборонительные позиции, а не красоту заката.

— Брат, — тихо окликнула я, подходя.

Он обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло удивление, сменившееся привычной сдержанностью.

— Сестра. Редкая честь.

— Я видела, сегодня снова отправили караван с зерном на север, в Ассирию, — начала я, подходя к парапету и следя за последними лодками на реке. — Удивительно, как много мы можем позволить себе отдать. Урожаи действительно благословенны.

Кьян фыркнул, коротко и сухо.

— Благословенны или нет, но казна требует пополнения. И торговля — единственный путь, пока отец занят переговорами… – он запнулся, но я не стала его перебивать. — Странно другое. Путь через восточную пустыню безопасен как никогда. Давно не слышно о набегах кочевников. Ни единой стычки. Как будто сама пустыня затаила дыхание.

В его голосе сквозила не столько радость, сколько настороженность опытного воина, которому непонятно затишье перед бурей.

Я, сделав вид, что ловлю в руке последний луч солнца, осторожно спросила.

— Скажи… а тебе никогда не казалось странным, что эта благодать пришла вместе с ними? Всё так… размеренно. Урожаи, безопасность на дорогах. Их дары, и ритуалы. Всё так предсказуемо. Как будто это не воля, а… работа солнечных часов.

Кьян нахмурился.

— Их пути неисповедимы. А предсказуемость — это милость. Она даёт нам стабильность.

— А вознесение детей? — не унималась я, ведь это одна из причин, что не давало мне покоя. — Ты веришь, что они становятся полубогами? Не кажется ли тебе, что… что всё это может быть обманом?

Брат повернулся ко мне, и его лицо стало строгим.

— Исида, — его голос прозвучал твёрдо, как сталь. — То, что ты говоришь, граничит с ересью. Я сам видел знамения. Отец видел. Наше процветание — доказательство их благоволения. Не позволяй сомнениям осквернить твой разум. Иногда вера — это единственный путь к истине.

Он говорил не как враг, а как старший брат, искренне пытающийся защитить меня от меня же самой. И в этом была вся трагедия. Он не скрывал правду — он верил в ложь.

— Ты прав, прости мою глупость, — прошептала я, опуская голову.

Кьян кивнул, его черты смягчились, и он снова уставился на реку, отпустив меня.

Я развернулась и ушла. Неудовлетворённость и разочарование гнали меня прочь. Я осталась одна. Одна со своими догадками, с вырванными страницами истории и с давящим осознанием: если даже мой собственный брат, умный и проницательный воин, слепо верит в эту легенду, то я сражаюсь не просто с богами. Я сражаюсь с верой всего своего народа. И это делало битву невероятно одинокой.