Война за любовь

Пролог

– Вкусно?
Шиплю рассерженным ночным зверьком. Прикрываю глаза от резанувшего по ним света, когда свет люстры вспыхивает над головой. Вот что человеку не спится в первом часу ночи?!

– Очень, – бурчу через куриное мясо. У меня все под контролем! Всегда же сижу с видом "Краше в гроб кладут" на полу у холодильника и макаю куриную ножку... в брусничное варенье. Черт!

– К мясу и сыру прекрасно подходит брусника, – защищаю свои благоразумие, честь и вкусовые рецепторы. Лезу в нижний ящик, вытираю рот найденной внутри салфеткой.

– Ага...

Отвечающий односложно Уилл – это страшно. Где ехидные реплики по поводу моего вида и внезапных вкусовых предпочтений?

– И это моя квартира! Курицу купила за свои деньги! Могу есть с ней что хочу и когда хочу!

– Ага, – он наклоняется и цепко хватает меня за запястье, тянет на себя.

Я в шаге от того, чтобы не ткнуть оставшейся от курочки костью ему в глаз. Мое сопение, надеюсь, звучит угрожающе, а не будто ноги промочила. Хватит!

Прижималась не так давно к мужской груди! Сладко замирало сердце, моя романтичность и глупость рвались наружу… Нет ничего хорошего в этой наруже! Ты только привяжешься к кому, а тебе со всей силы прямо промеж глаз!

С первой встречи бы понимать кто тебя оттолкнет, предаст. Но зачем! Лучше же приучать к себе постепенно, чтоб больнее потом было!

И смотрит Уилл сейчас так, что хочется сразу предложить ему подавиться своей жалостью. Можно подумать, меня не знает. Я за жалость к себе голову откушу сразу. Характер у меня золотой, потому такой тяжелый.

– Пусти! – шиплю, упираясь ему в грудь, – Не надо меня жалеть! Со всем сама справлюсь!

– Кризис "Всё сама" у детей наступает в три года. Ты его благополучно переросла. Если будешь все эмоции держать в себе, то ничем хорошим это не закончится.

Испепелять взглядом ужасно неудобно, когда тебя обнимают. Не взирая на визги, писки и попытки драться, рук Уильям не разжимает. Визжать и пищать правда приходится в разы тише, чем хотелось бы – еще одну бессонную ночь не выдержу. Джилл только недавно стала спать спокойно. Сердце рвалось на ее плач, слезы и поики отца.

– Чего тебе надо? Отстань! – ною тихо и очень жалобно. Ну не привыкла, чтоб меня жалели. Плачу где-нибудь в тишине, в одиночестве, чтоб никто не видел. После маску на себя жизнерадостную надеваю – и вперёд. Всем плевать какие у тебя проблемы. Никто не будет тебя утешать и слушать.

Если бы слушали? Я тогда рассироплюсь, начну жалеть себя и стану ни на что не годным членом общества. Мне так поступать нельзя. Я на ответственной работе, у меня больной ребёнок на руках.

– Плачь, – почти приказывает Уилл. У меня не осталось сил возмущаться и спрашивать, что он о себе возомнил. Вот и первая слезинка скользит по щеке. Я зажмуриваюсь, но за ней вторая...

Непослушные капли чертят дорожки по щекам, падают на его шею. Твкаюсь ему почти в лицо своим сопливым носом, пытаясь отвернуться.

– Почему вы такие придурки?! – начинаю с первопричины своего отвратительного состояния.

Ответ не требуется. Уилл бнимает крепче, опускается на диван со мной на коленях. Не гладит по спине и волосам, не уверяет в своей любви, что том, что будет со мной всегда.

Его безмолвная поддержка сейчас дороже любых слов. Она будто открывает во мне все шлюзы: реву я за все годы загоняемых внутрь проблем. "Реву", конечно, сильно сказано. Скорее молча глотаю реки слёз, опасаясь затопить моего незадачливого утешителя.