Вок (впечатления о книге)

Итта Элиман "Белая гильдия" часть первая

Очень много очень провокационной очень откровенной эротики! Но удивительным образом книга не скатывается в порнографию. + это унисекс, а не чисто девочковая эротика=персонажи реалистичны и их поступки и слова тоже. Но по порядку. В удивительную академию для талантов в мире, который как бы построен на осколках нашего, и это играет некоторую роль в повествовании (мне кажется, что в продолжении эта роль станет важнее), приезжает очень трогательная девушка-художник и сходу влюбляется. В близнецов-музыкантов! А они в нее. И нежность, и страсть. Юность, как есть. Искренняя и обжигающая.

Близнецы – не разлей вода, половинки друг друга (прикольный бы персонаж получился, будь они одним целым, но лучше не надо!), они и похожи, и очень разные. Ну понятно, почему героиня не может выбрать и терзается.

А еще они все трое потрясающе талантливы. И кроме очевидных талантов у них есть скрытые свойства и даже тайны.

Язык книги – потрясающий, так и хочется растащить на цитаты. Юмора хоть отбавляй. Страшных моментов еще больше!

Юноши-девушки знакомятся, искрят, учатся, шалят, и оторваться от наблюдения за ними невозможно, описано втягивающе. И уезжают на каникулы. Но до того случился концерт. Я терпеть ненавижу музыку. Я наслаждалась этим отрывком.

Эрик Травинский вышел на сцену так, словно это была и не королевская сцена вовсе, а университетский дворик, по которому он уже не раз гулял вдоль и поперек. Зал тоже будто бы был ему знаком, а всякий в нем сидящий состоял с Эриком в добрых приятельских отношениях. Даже король. Чего уж там мелочиться!

Фрак ему мешал. Нет, фрак ему очень шел, делал элегантным, придавал солидности и благородства, но именно это и мешало, сковывало в движениях и вынуждало улыбаться не так широко и беспечно, как Эрик привык. Фрак обязывал, а обязанностей Эрик не любил. Поэтому он артистично повел плечами, избавился от фрака и ловко повесил его на спинку стула. Потом повернулся к залу и поклонился королю. Своим фирменным театральным, нарочито глубоким поклоном. Одним словом, Эрик еще не начал играть, а зал уже обожал его.

Прежде ему вынесли стул и подставку для ноги. На стуле лежала его лютня. Двенадцать струн, край грифа дважды заломлен и помещался по собственной ширине в длину десять с половиной раз. На барабане протертое пятно от ладони, на деке — вензеля и звезды. Та самая лютня, с которой все началось.

Эрик взял инструмент в руки, уселся, долго возился, устраиваясь удобнее, то подгибая одну ногу под себя, то выставляя другую чуть согнутой в колене. Наконец устроился, приобнял лютню и прижал ее к животу.

Гриф вверх. Не так как на гитаре, почти вдоль колен, а несколько драматично задирая левую руку к плечу.

Он был в белой рубашке, с черным, небрежно повязанным на шее бантом. Синяк на его лице сиял как вызов. Я так надеялась, что Ричкина пудра решит дело, но Эрик с радостью послушался совета дедушки и послал пудру к ведьмам. Синяк ему был нужен на сцене для пущего эффекта. А заодно для того, чтобы жечь мне сердце открытым огнем.

Эрик ласково положил пальцы на струны, ослепительно улыбнулся залу и принялся за акт публичной любви.

Вот в кого Эрик был влюблен по-настоящему. Не в меня, не в Ричку, не в какую-нибудь другую девочку. Эрик любил лютню. Как госпожу, как богиню — благолепно, нежно и старательно, не жалея пота и чувств.

Мне казалось, что от его умелой любви лютня поет голосами разных женщин из разных времен и народов, лучших певиц, блудниц и праведниц, цариц и служанок, и голоса их множатся и стекаются в один.

Сначала нежная мелодия стерла с душ слушателей все лишнее, настраивая их на нужный лад. А когда зал был готов, Эрик повел рассказ о том, как немногие спасенные после падения Древнего мира люди, плыли по Великому морю на трех галерах в поисках нового дома.

Скрипели мачты, кричали чайки, палуба полнилась всяким народом.

Тут были и суровые мужчины, и испуганные женщины, были дети, много детей. Взрослые вели себя как взрослые, а дети вели себя как дети — радовались солнцу и птицам, затевали игры, смеялись и ссорились. Они не обращали внимания на голод, на плач матерей и подавленность мужчин. Дети катали по палубе катушку из-под лески, стараясь загнать ее в щель между двух бочек с пресной водой.

Девочка с белыми косичками держала в руке яблоко. Должно быть, на борту галеры яблоко было великой ценностью. Тем более спелое, красное, с одним только желтым боком.

Девочка его не ела, просто держала и разглядывала, не решаясь поделиться драгоценностью с тем, с кем ей очень хотелось поделиться — с черноглазым смуглым мальчиком лет десяти, который так весело и ловко лазал по реям.

Женщина с младенцем на руках сидела на корме, прислонившись к борту, волосы ее были спутаны, щеки впали, она спала от усталости и изнеможения. Какой-то мужчина принес ей в ковше воды, она пригубила, но так и не очнулась.

Тщедушный, черный от загара старик перевязывал сухими пальцами рану на ноге несчастному юноше. Неопытный матрос упал с реи и разодрал бедро крюком.

Людей было много, но большинство их историй остались скрытыми от нас, слушателей, следовало понимать лишь главное — плывущих ожидала неминуемая гибель.

На этой ноте часть закончилась. Наступила недолгая тишина, нарушаемая только нетерпеливыми кашляющими. Хлопать между частями не положено. Это мне объяснили еще днем.

И вот лютня вновь взвилась над парусами. Галеры плыли, люди терпели. Небо темнело.

В следующий части началась буря. Аккорды забили, точно брызги пенных волн, точно крики мужчин и плач женщин.