Вокруг света за 60 дней

Глава 2: Протокол обращения с багажом и инцидент «Файлас Фогг»

Утро встретило Филеаса Фогга не тихим жужжанием системы «умного дома», готовящей его протеиновый коктейль, а оглушительной, первозданной тишиной. Это была тишина катастрофы. Он стоял посреди своей гостиной, напоминавшей теперь не храм минимализма, а геологический музей после землетрясения. На безупречно белом полу, словно россыпь драконьих слез, сверкали и тускнели его минералы. Идеальный градиент атомных весов был нарушен, превращен в хаотичную мозаику. Берилл лежал рядом с вольфрамом, аметист бесстыдно прижимался к пириту. Для Фогга это было равносильно тому, как если бы кто-то переписал Периодическую таблицу Менделеева, вставив между водородом и гелием букву «Ж».

Он стоял неподвижно, в идеально отглаженной пижаме, его осанка была безупречна, как у гвардейца на посту. Но его внутренний мир был в руинах. На запястье бесшумно светились часы, транслируя ему сводку с полей сражений его организма: «Уровень кортизола: 18.7 (Статус: Оранжевая тревога). Рекомендуется: медитация, дыхательные упражнения». Фогг сделал медленный, выверенный вдох, как предписывало приложение, но вместо дзена почувствовал лишь, как в его душе скрежещет сходящий с рельсов поезд логики. Он не мог оторвать взгляда от куска лабрадорита, который теперь лежал там, где должен был находиться флюорит. Это было… неправильно. На фундаментальном, вселенском уровне.

В этот момент из кухни, нарушая траурную тишину, донеслось веселое, хрустящее похрустывание.

В дверном проеме появился Жан Паспарту. Свежий, бодрый, одетый так, словно только что сошел с обложки журнала «Жизнерадостный парижанин», он держал в руке надкусанный круассан, с которого на пол сыпались золотистые крошки — каждая как крошечный акт вандализма в этом храме чистоты.

— Bonjour, мсье! — лучезарно произнес он. — Какое утро! Воздух такой... такой полный возможностей! Я взял на себя смелость позавтракать. Надеюсь, вы не против?
Фогг не ответил. Он лишь перевел взгляд с рассыпанных минералов на крошки у ног Паспарту. Его мозг мгновенно рассчитал траекторию падения каждой из них.

— О, какой беспорядок! — воскликнул Паспарту, наконец заметив причину мрачности своего нанимателя. Но в его голосе не было ни вины, ни сожаления, а лишь живой, деятельный интерес. — Не волнуйтесь, мсье, я все улажу! У меня есть система!
И, прежде чем Фогг успел его остановить, Паспарту с энтузиазмом принялся за дело. Он опустился на колени и начал собирать камни, но его «система» не имела ничего общего с наукой.
— Так... этот, — он поднял кусок розового кварца, — он такой... задумчивый. Положим его в кучку «философских» камней. А этот! — в его руке блеснул галенит. — Блестящий! Дерзкий! Он будет в кучке «камней с характером денди». О! А этот, зеленый, похож на нос моего дяди Аристида после бутылки абсента. Для него нужна отдельная, «семейная» кучка.

Фогг смотрел на это священнодействие, и его желвак на скуле начал жить собственной, независимой жизнью, пульсируя в такт его разрушенной картине мира. Он не мог больше этого выносить.

— Стоп, — произнес он одно слово. Оно прозвучало тихо, но с весом упавшей гильотины.
Паспарту замер с двумя камнями в руках.
Фогг молча прошел к своему рабочему столу, открыл ящик и извлек оттуда толстую, идеально сброшюрованную папку из плотного серого картона. На обложке каллиграфическим шрифтом с золотым тиснением было выведено: «Протокол обращения с багажом v.1.0 (Приложение №1 к трудовому договору)». Он протянул ее Паспарту.

Паспарту принял фолиант с благоговением. Его глаза загорелись искренним восхищением, когда он начал листать страницы. А посмотреть было на что. Первая страница была посвящена «Философии и этике обращения с личными вещами в условиях повышенной энтропии». Дальше шли детальные, выполненные в 3D, схемы укладки носков методом «молекулярного оригами для оптимизации пространства». Затем — график, показывающий оптимальную скорость вращения колесиков чемодана на двенадцати различных типах поверхностей, от полированного мрамора аэропорта до брусчатки старого города. Целый раздел был посвящен «Психологическим техникам противодействия носильщикам, использующим пассивно-агрессивную тактику вымогательства», с детальным разбором диалогов и контрприемов.

— Мсье, — выдохнул Паспарту, его голос дрожал от восторга. — Это не инструкция... Это поэзия! Это симфония порядка! Это... это прекрасно!
Фогг позволил себе едва заметный кивок. Возможно, этот дикарь был не так уж безнадежен.
И в этот момент Паспарту, полный восхищения и практичности, сделал то, что окончательно разрушило утро Филеаса. Он аккуратно, по линеечке сгиба, вырвал из середины протокола страницу, на которой была изображена сложнейшая схема укладки шелковых галстуков «во избежание гравитационного смятия». Затем он бережно завернул в этот лист свой недоеденный, жирный круассан.
— Вот! — счастливо объявил он, показывая Фоггу свой кулек. — Теперь этот великий документ несет не только интеллектуальную, но и гастрономическую ценность! Он стал еще совершеннее!

Фогг не закричал. Он не пошевелился. Он лишь сделал вид, что у него свело мышцу на шее, и медленно повернул голову к окну, чтобы не видеть, как масляное пятно расплывается по безупречному чертежу, превращая поэзию порядка в вульгарную оберточную бумагу.

***

Улица встретила их недружелюбным лондонским утром, серым и промозглым, словно мир был вымочен в остывшем чае. Фогг шагал по влажному тротуару с выверенной точностью метронома. Рядом с ним, едва слышно жужжа гироскопическими стабилизаторами, катился его чемодан — матово-черный монолит из углепластика и титана, больше похожий на секретный правительственный дрон, чем на хранилище для сменного белья. Он двигался с такой плавной грацией, что казалось, вот-вот предложит своему хозяину бокал идеально темперированной воды.

За ними, создавая звуковое и визуальное загрязнение, тащился Паспарту со своим багажным зверинцем. Один чемодан, распухший до размеров беременного бегемота и перетянутый веревкой, потерял одно колесо и теперь волочился по асфальту, издавая душераздирающий скрежет, способный вызвать мигрень у статуи. Второй, украшенный выцветшими наклейками из разных уголков Европы, был так набит, что его бока ходили ходуном, и он постоянно норовил опрокинуться, словно отчаянно пытался вернуться в уютную прихожую.