Вокруг света за 60 дней

Глава 3: Парижское похмелье и тактика круассана

Оглушительная французская полька оборвалась на самой пронзительной ноте, словно гигантский патефон внезапно подавился собственной иглой. Стробоскоп, заливавший вагон то инфернально-красным, то утопленно-синим, моргнул в последний раз ядовито-зеленым и погас. Мир, только что бившийся в конвульсиях света и звука, с оглушительным щелчком вернулся на место. В наступившей тишине, густой и тяжелой, как бархатный занавес, единственным звуком остался ровный, убаюкивающий стук колес.

Пассажиры застыли, словно участники детской игры «Море волнуется раз», застигнутые врасплох в самых нелепых позах. Мужчина в дорогом костюме так и остался сидеть с широко открытым ртом, его важные бумаги, разлетевшиеся по купе, были теперь украшены россыпью таинственного серебристого конфетти, материализовавшегося из ниоткуда. Пожилая английская леди, чьи глаза над газетой «Таймс» все еще были размером с блюдца, забывшись, продолжала притопывать лакированной туфелькой в такт музыке, звучавшей теперь лишь в ее голове.

Жан Паспарту, замерший на подлокотнике кресла в позе испуганной цапли, медленно, с грацией человека, пытающегося обезвредить бомбу, начал опускаться на сиденье. Его лицо было шедевром театральной невинности, визажем ангела, случайно зашедшего на пиратскую вечеринку. Он попытался незаметно спрятать стальное перо — этот маленький рычаг мироздания — обратно в нагрудный карман. Но «Сюжетный Крючок», словно не желая возвращаться в темноту, зацепился за подкладку, выставив напоказ свой тусклый металлический блеск.

Именно в этот момент Филеас Фогг, неподвижный, как изваяние в центре этого хаоса, с плавным, выверенным движением снял свои шумоподавляющие наушники. Он обвел взглядом ошеломленных пассажиров, разбросанное конфетти и растерянного проводника, застывшего в проходе, и, повернувшись к своему помощнику, спросил с безупречной дикцией, лишенной всяких эмоций:
— Я надеюсь, я не пропустил сервис с напитками?

Тишину разорвал звук, похожий на скрежет. Это старший проводник, бледный как полотно и покрытый испариной, попытался сглотнуть. Он бросился вперед, спотыкаясь и размахивая руками, словно дирижер, потерявший партитуру.
— Mesdames et messieurs, my deepest apologies! — лепетал он, переходя с французского на английский и обратно. — A small… un petit… технический сбой… абсолютно непредвиденный!
Он прижал к губам рацию и забормотал в нее уже совсем другое:
— …похоже на несанкционированный запуск протокола «Корпоратив на Ла-Манше»… или это опять русские хакеры балуются с медиасистемой…

Филеас Фогг проигнорировал его. В тишине его собственного сознания, с тихим, вежливым звоном, который не могли заглушить никакие наушники, вспыхнуло новое уведомление:

<< СЛУЧАЙНЫЙ ИВЕНТ «ПОДВОДНАЯ ДИСКОТЕКА» ЗАВЕРШЕН. >>
НАГРАДА: +5 к показателю «Невозмутимость».
ШТРАФ: Ваша репутация среди персонала «Евростар» упала до «Эти странные типы из вагона 7». >>

Поезд, замедляя ход, вплывал под стеклянные своды вокзала Гар-дю-Нор. Пассажиры, все еще не придя в себя, начали собирать вещи, бросая на странную парочку косые, но на удивление не злые взгляды. Когда они выходили из вагона, та самая пожилая английская леди в шляпке с вуалью догнала Паспарту. Она хитро подмигнула ему и незаметно сунула в карман маленькую визитку из плотного картона.
— Молодой человек, — прошептала она заговорщицки, — это было лучшее путешествие в Париж за последние сорок лет! Если вам когда-нибудь понадобится организовать вечеринку для моего книжного клуба, непременно звоните. Мы устали от скучных чаепитий.

Паспарту, ошеломленно кивнув, посмотрел ей вслед. Затем он извлек визитку. На ней изящным шрифтом было выведено: «Баронесса Аделаида фон Штрудель, пожизненный председатель «Общества любителей затянутых концовок в романах Диккенса».

***

Они ступили на перрон, и Париж обрушился на них, как теплая, шумная волна. Это был не просто город, а живой организм, и вокзал Гар-дю-Нор был его бьющимся, хаотичным сердцем. Воздух был густым, пропитанным тысячей запахов, сплетенных в один неповторимый букет: горьковатое обещание крепкого эспрессо из привокзальных бистро, сладкий, маслянистый дух бесчисленных круассанов, тонкий аромат женских духов, смешанный с запахом озона от проходящих поездов и легкой, едва уловимой нотой анархии, которая, казалось, была вмонтирована в парижскую брусчатку.

Жан Паспарту замер на месте, закрыл глаза и втянул этот воздух с наслаждением сомелье, дегустирующего вино редкого урожая. Для него это была симфония. Он слышал перестук каблучков по каменному полу, гортанные крики носильщиков, воркование голубей под стальными сводами, далекий, тоскующий плач аккордеона — и все это сливалось в музыку, от которой его душа начинала танцевать.

Филеас Фогг, стоявший рядом, тоже анализировал окружающую среду, но его сенсоры были настроены на совершенно иную волну. Он видел не симфонию, а системный сбой. Его взгляд, холодный и точный, как лазерный дальномер, сканировал толпу. Он видел не людей, а «человеческие молекулы», движущиеся по законам хаотичного броуновского движения. Он отмечал «узкие места» у выходов, «неоптимальный протокол высадки» и «критический отказ в алгоритме организации очередей».
— Поразительно неэффективно, — пробормотал он себе под нос, доставая прозрачный планшет. — Пассажиропоток можно было бы оптимизировать как минимум на семнадцать процентов.

Именно в этот момент в их упорядоченную и хаотичную вселенные вторгся третий элемент — инспектор Фикс. Он выскользнул из вагона одним из последних, пытаясь выглядеть незаметным, что в его бежевом плаще и с выражением вселенской тревоги на лице было так же невозможно, как для слона — притвориться балериной. Это была его первая настоящая полевая операция, и он действовал строго по инструкциям из дешевого шпионского романа, купленного на вокзале Ватерлоо.

Пункт первый: «Найдите укрытие». Фикс метнулся за большой багажной тележкой, груженной старинными чемоданами, и присел за ней. Укрытие было идеальным, пока дородный носильщик с усами, как у моржа, не схватил тележку и с громким «Pardon, monsieur!» не укатил ее, оставив Фикса одного посреди перрона в нелепой позе полуприседа.