Вокруг света за 60 дней

Глава 6: Интермеццо на дрезине, или Теория хаоса против здравого смысла

Они стояли на путях, забытых Богом и профсоюзом, в самой дальней, зачумленной части миланского вокзала. Здесь рельсы, рыжие от проказы ржавчины, утопали в густой, наглой траве, а воздух, тяжелый и неподвижный, пах креозотом, сырой землей и несбывшимися отправлениями. И Беппе, старый машинист, с гордостью фокусника, извлекающего из шляпы не кролика, а целого слона, выкатил из сумрака старого депо свое сокровище.

Это была она. Дрезина. Не транспортное средство, а материализовавшийся призрак индустриальной революции, памятник ушедшей эпохе, когда мужчины были железными, а механизмы — честными. Ржавая, перекошенная, скрипучая, но в самых важных, интимных своих местах любовно смазанная густым, черным солидолом. Она состояла из простой деревянной платформы на четырех чугунных колесах и маленького, но гордого дизельного двигателя, который выглядел так, будто его только что с боем сняли с древней газонокосилки и привязали к раме толстой бельевой веревкой. Венцом творения служила приваренная сбоку жесткая скамья и рычаг управления, отполированный до зеркального блеска тысячами мозолистых ладоней.

— Вот! — пробасил Беппе, любовно хлопая ее по грязному боку так, что с него осыпалась труха. — Моя «Джульетта»! Немного капризная, конечно, как все красавицы, но с большим, горячим сердцем! Прошла войну, двух пап и нашествие саранчи в семьдесят третьем!

Филеас Фогг смотрел на это чудо инженерной мысли с тем же выражением, с каким смотрел бы на живого птеродактиля, пытающегося припарковаться у Реформ-клуба. Это было не просто неэффективно. Это было антиэффективно. Это было оскорблением самой идее прогресса. Паспарту же, наоборот, смотрел на «Джульетту» с восторгом ребенка, которому подарили настоящий пиратский корабль.

Погрузка превратилась в короткий, но выразительный спектакль о столкновении миров. Безупречно-черный, матовый чемодан Филеаса из углепластика и титана, создание высоких технологий и холодного минимализма, смотрелся на грязной, щербатой платформе как инопланетный артефакт, случайно упавший в курятник. Распухшие, перевязанные веревкой баулы Паспарту, напротив, вписались в этот натюрморт с органичностью давно потерянных родственников. А его многострадальная инсталляция из винных пробок, водруженная на почетное место у самого двигателя, казалась неотъемлемой частью конструкции, возможно, даже каким-то сложным навигационным прибором, работающим на принципах чистого вдохновения.

Настал момент истины. Беппе совершил целый ритуал. Он плюнул на мозолистые ладони, трижды перекрестился, глядя на небо, и, наклонившись к мотору, прошептал ему что-то нежное и ободряющее. Затем он ухватился за шнур стартера и с яростным криком «Andiamo, amore mio!» («Поехали, любовь моя!») дернул.

Двигатель издал звук, похожий на предсмертный кашель старого осла, и заглох. Вторая попытка. Третья. Тишина. Беппе перестал шептать нежности. Его лицо побагровело, и он перешел к оскорблениям, перемежая проклятия с нежными обращениями. На пятый раз, после особенно красочного эпитета, касавшегося морального облика матери конструктора, «Джульетта» с оглушительным чихом, кашлем и последним, предсмертным вздохом завелась. Она затарахтела, задрожала, выпустив в безупречное лицо Филеаса Фогга густое облако черного, ядовитого дыма, который распугал всех окрестных голубей. Но она работала.

— Вперед! — скомандовал Беппе, и с оглушительным скрежетом они тронулись.

Медленно. Со скрипом, издавая звуки, несовместимые с жизнью, они ехали, оставляя позади парализованный, бастующий, но такой живой и прекрасный в своем хаосе вокзал. Филеас Фогг сидел на жесткой деревянной скамье, идеально прямо, вцепившись обеими руками в свой высокотехнологичный чемодан, с видом аристократа, которого везут на гильотину. Его лицо было непроницаемо, но в тишине его сознания, на темном экране его век, с отчаянным писком вспыхивали уведомления:

< < ВНИМАНИЕ! Вы сменили транспортное средство. Текущее ТС: «Антиквариат ржавый, модель “Надежда”». >>

< < Скорость: Нестабильная. Комфорт: Отсутствует. Предсказуемость: Нулевая. >>

< < ПОБОЧНЫЙ КВЕСТ АКТИВИРОВАН: «Выжить». >>

Жан Паспарту, наоборот, стоял на платформе, раскинув руки, словно крылья, и подставив лицо ветру и копоти. Он был абсолютно счастлив. «Вот она, мсье! — кричал он, пытаясь перекричать тарахтение мотора. — Настоящая, нефильтрованная свобода с легким привкусом дизельного топлива!»

И эту картину, этот движущийся памятник абсурду, увидел инспектор Фикс. Он наконец-то вырвался из толпы и теперь стоял на перроне, мокрый, с огромным красным пятном от вина на плаще, похожий на проигравшего в битве тореадора. Он смотрел, как его цель, его неуловимая добыча, уезжает на чем-то, что не значилось ни в одном расписании мира. На чем-то, что нарушало не только законы, но и здравый смысл. Это было не по правилам. Это было нечестно. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и издал тихий, полный бессильной ярости стон, который утонул в грохоте уезжающей дрезины.

***

Беппе спрыгнул на ходу с ловкостью, не вязавшейся с его годами, растворившись в густеющих сумерках на окраине Милана с прощальным криком: «Не ругайте ее слишком сильно, она дама ранимая!». И они остались одни. Двое мужчин и механический мул по имени «Джульетта», уносившие их в сердце итальянской ночи.

Паспарту встал у рычага управления. В его жилах взыграла кровь предков-мушкетеров и пиратов. Он был не просто помощником, следующим по маршруту; он был капитаном этого ржавого брига, плывущего по безбрежному морю заброшенных путей. Он взялся за отполированный рычаг с такой нежностью, с какой скрипач берет свой смычок, и дрезина, почувствовав эту страсть, отозвалась. Она перестала просто ехать; она пустилась в пляс.

Они неслись сквозь тьму, и это был танец святого Витта на рельсах. «Джульетта» подпрыгивала на стыках, виляла, приседала на одно колесо на поворотах, а ее двигатель, войдя в раж, ревел то басом разъяренного быка, то фальцетом паникующей оперной дивы. Паспарту, упиваясь скоростью и анархией, затянул старую французскую песню о прелестях сельской жизни и неверных мельниках. Его голос, громкий и лишенный всякого намека на музыкальный слух, разносился над сонными полями, пугая ночных птиц и, вероятно, заставляя ангелов на небесах затыкать уши.