Вокруг света за 60 дней

Глава 9: Дорога на Бриндизи, или Невероятные приключения сырного ключа, сердитого фермера и одного очень важного цыпленка

«Куриный экспресс», издав звук, похожий на предсмертный хрип довольного, но смертельно уставшего осла, попытался тронуться с места. Это была не поездка, а скорее контролируемое землетрясение. Но уехать им не дали. Площадь, еще недавно бывшая полем битвы, превратилась в сцену для народного триумфа. Толпа, вкусившая чистого, незамутненного зрелища, не хотела отпускать своих героев. Жители окружили тарахтящий мотороллер, махали им, бросали вслед цветы — в основном, пучки базилика и случайные перезрелые помидоры, не использованные в бою синьорой Карлоттой, — и скандировали что-то восторженное, в чем отчетливо слышалось «Eroi del pollo!» — «Куриные герои!».

Именно в этот момент, когда Гвидо, упиваясь славой, уже готовился дать прощальный, оглушительный гудок, сквозь толпу, словно комета гражданской гордости, несся мэр. Синьор Розини, в парадном костюме и с трехцветной лентой через плечо, задыхался, его лицо приобрело цвет спелого баклажана, но в глазах его горел огонь исторической миссии. Он настиг их у самого выезда с площади и, пробежав последние метры рядом с вибрирующим кузовом, с торжественностью, достойной коронации, протянул Филеасу Фоггу ключ.

Это был не ключ. Это было оскорбление самой идее ключей. Огромный, тяжелый, вырезанный из целой головки сыра пекорино, он был жирным, пахнущим овцой и солнцем артефактом, увенчанным криво вырезанным гербом города.

— От имени всех жителей нашего скромного, но гордого города! — прохрипел мэр, пытаясь перекричать двигатель. — Примите этот символический ключ! Пусть он откроет вам все двери… и станет прекрасной закуской к вину!

Филеас, подчиняясь какому-то древнему инстинкту вежливости, был вынужден принять дар. Он взял его двумя пальцами, на расстоянии вытянутой руки, с видом сапера, которому только что вручили неразорвавшуюся, но очень ароматную гранату. Его мозг, игнорируя торжественность момента, мгновенно запустил анализ: «Материал: овечье молоко, ферментированное, выдержка ~6 месяцев. Вес: ~1.2 кг. Потенциальный ущерб для обивки чемодана: критический. Аэродинамическое сопротивление при транспортировке: значительное. Пищевая ценность: требует лабораторного подтверждения».

Пока Фогг вел эту безмолвную войну с молочным продуктом, Жан Паспарту был поглощен куда более важным делом. Он полностью вошел в роль заботливого родителя. Клювик, безбилетный пассажир, доверчиво сидел в нагрудном кармане его пиджака, и Паспарту, бормоча что-то нежное, пытался обустроить для него уютное гнездо из своего единственного чистого носового платка. Клювик, которому, очевидно, не хватало острых ощущений, недовольно пищал, высовывал любопытную головку и пытался исследовать новую, клетчатую вселенную.

Именно в этот момент, когда Фогг, так и не решив проблему сырного ключа, брезгливо пытался пристроить его на свой чемодан, Клювик, освоившись в кармане, сделал то, что делают все живые существа, чувствующие себя в безопасности. Он оставил крошечный, но стратегически важный, теплый и влажный «подарок» на безупречной ткани пиджака своего опекуна. Паспарту почувствовал это, замер, и на его лице отразилась вся гамма эмоций родителя, чей ребенок только что совершил акт вандализма на приеме у королевы. Он попытался незаметно, уголком того же платка, стереть улику. Это было фатальной ошибкой. Маленькое пятнышко превратилось в выразительный, влажный развод, источающий тонкий, но безошибочный аромат. Фогг молча, с бесстрастным лицом, наблюдал за этой маленькой трагедией.

В тишине его сознания, с вежливым, почти сочувствующим звоном, всплыло уведомление.

<< Получен ПРЕДМЕТ: Ключ от города (Материал: Пекорино). Свойства: +5 к репутации в данном регионе, -10 к маскировке, съедобен. >>

<< ВНИМАНИЕ: Спутник «Клювик» активировал способность «Метка доверия». Броня спутника «Паспарту» получила дебафф «Легкая нечистоплотность» и перманентный ароматический эффект. >>

***

Вырвавшись из объятий города, «Куриный экспресс» обрел свое истинное призвание. Он был рожден не для тесных улочек, а для этих бескрайних, залитых солнцем дорог, где можно было беззастенчиво реветь, чихать и разваливаться на ходу. Он несся сквозь итальянский пейзаж, словно алый, страдающий несварением жук, оставляя за собой шлейф из пыли, цыплячьего пуха и экзистенциальных вопросов. Гвидо, сбросив с себя оковы городской цивилизации, превратился из простого водителя в гида-демиурга, в поэта проселочных дорог, творящего историю на ходу.

— Signori! — его голос, усиленный ветром, гремел, как труба архангела. — Посмотрите налево! Видите этот кривой кипарис? Под ним, говорят, Леонардо да Винчи впервые задумался о вертолете, когда ему на голову упала шишка! Очень вдохновляющее место!

Он вел мотороллер одной рукой, второй дирижируя реальностью. Он указывал на развалины старого сарая и с непоколебимой уверенностью заявлял, что это — остатки летней резиденции Юлия Цезаря. Он тыкал пальцем в стадо овец и клялся, что от их прапрабабушки произошла вся римская империя.

Филеас Фогг пытался отгородиться от этого словесного потопа. В его мире не было места для вдохновляющих кипарисов и цезаревских сараев. Был лишь маршрут, время и нарастающая погрешность. Он достал свой прозрачный планшет, последний оплот разума в этом театре абсурда, и начал составлять «матрицу рисков». Экран, холодный и логичный, был для него спасательным кругом. Он вносил туда новые пункты с методичностью ученого, каталогизирующего виды безумия: «Риск №47: незапланированные исторические лекции (вероятность: 100%)». «Риск №48: акустическое загрязнение от спутника “Клювик” (уровень децибел: пронзительный)». «Риск №49: внезапный приступ экзистенциальной философии у водителя (фактор непредсказуемости: высокий)».

Именно в тот момент, когда он пытался рассчитать оптимальный ответ на вопрос «А что, если под этим камнем действительно спал апостол?», мир умер.

«Куриный экспресс» издал последний, душераздирающий кашель, который перешел в долгое, мучительное хрипение, дернулся в предсмертной конвульсии и замер. Двигатель заглох. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а его оглушительное, вакуумное отрицание. Тарахтение, писк, бравурные крики Гвидо — все исчезло, смытое волной безмолвия. Единственным звуком, вернувшимся в мир, была тонкая, серебряная симфония цикад, которые, казалось, все это время терпеливо ждали своего выхода.