Волчье логово

XIX Пустота

Но мнится мне порой, будто я своими глазами

видел в безлюдном храме суровую фигуру дивного мужа;

это был именно тот иноземный Художник, который в

стародавние времена, когда церковь еще только строилась,

появился здесь, где никто не знал его языка; в короткое

время он искусной рукой прекрасно и величаво расписал

всю церковь, и закончив свой труд, исчез бог весть куда.

Э. Т. А. Гофман «Эликсиры Сатаны»

Отвергнут всеми навсегда,

Я стал души своей вампиром,

Всегда смеясь над целым миром,

Не улыбаясь никогда!

Шарль Бодлер «Самобичевание»

Буря, бушевавшая за окном уже два дня, наконец прекратилась. Утихла буря и в душе Бланш. Теперь она была спокойна и печальна. После нескольких бессонных ночей, поглощенных горькими записками, глаза у нее были красными, а сама девушка чувствовала себя разбитой и уставшей. Но зато теперь она знала правду. Теперь она заглянула в страдающую и мятежную душу своего строгого учителя.

Сев на кровать, Бланш покрыла плечи одеялом, чтобы защитить себя от холода, и в последний раз взялась за пожелтевшие от времени листы. Оставалось прочесть уже немного. Она надеялась дочитать странную историю жизни несчастного сарацина до первых лучей рассвета:

«Как я и надеялся, старый монастырь Сен-Реми стал для меня надежным убежищем и приютом. Отец Франсуа поместил меня в своей светлой и уютной келье, из окна которой я видел дрожащие от ветра тонкие ветви деревьев и маленьких птичек, которые время от времени садились на них, стряхивая с веток блестящие пушинки белого инея. Глядя на эти светлые, чудесные картины природы, я невольно снова начинал думать о красоте и радостях человеческой жизни…

В то время я был еще молод и отличался более крепким здоровьем, чем теперь. Отец Франсуа терпеливо лечил меня и горячо заботился обо мне. Мои телесные раны скоро стали затягиваться. Но, увы, совсем не так обстояло дело с ранами душевными… Они по-прежнему пылали жгучей болью!

Когда первое потрясение, полученное мной в замке Филиппа де Сойе, немного прошло, когда страшные события той роковой ночи стали покрываться серой золой забвения, я глубоко задумался над тем, что со мной произошло и о том, что я совершил.

Да, я хотел жестоко отомстить этим безжалостным людям за смерть моей несчастной матери. Да, в моих глазах жизни Филиппа и Робера де Сойе ничего не стоили. Тогда как ее драгоценная жизнь была величайшим сокровищем на свете… Приведя их к смерти, я только восстановил справедливость. Они погубили невинное, ангельское создание и должны были понести за это суровую кару.

Но мне не было никакого дела до справедливости. Я не стал бы мстить за смерть отца и брата. Во всем мире для меня существовала лишь лучезарная улыбка и звон браслетов матери. Я безмерно и пламенно любил ее! Ее смерть была чем-то настолько невероятным и ужасным, что мое сердце не могло этого принять! Желая отомстить ее убийцам, я надеялся, что огромная боль, поглотившая все мое одинокое существование, станет хоть на одну каплю меньше…

Но она не стала меньше. Я обагрил руки в крови собственного дяди и стал невольной причиной смерти моего кузена. Я тоже превратился в убийцу. А пролитая кровь, насилие и страдания еще никогда не сделали чью-то боль меньше. Напротив, они лишь усиливают ее.

Так случилось и со мной. Совершенные преступления тяжким камнем легли на мою израненную душу. Мне не жаль было Филиппа де Сойе, но его мертвые глаза виделись мне в кошмарных снах, и я просыпался в холодном поту и со смертельным ужасом в сердце… Нет, я не был создан для того, чтобы убивать! Я не могу причинять боль и сеять смерть! Что толкнуло меня на эту чуждую и отвратительную мне дорогу? Злодеяния моих врагов? Любовь к матери? Мой дикий нрав? Мое мрачное безумие? Не знаю. Знаю я лишь одно: не было на свете ничего более противного мне, чем кровожадная вражда и бессмысленная жестокость. И все же… значит, в глубине меня существовало что-то, что толкнуло меня на этот скользкий, вымазанный человеческой кровью, путь…

Когда я оправился настолько, что мог поддержать беседу, отец Франсуа пришел ко мне с важным разговором.

- Нет слов, чтобы выразить, как сильно вы огорчили меня своим ужасным поведением, - начал он взволнованным голосом.

- Я обезумел, - ответил я, тяжело вздохнув и опуская голову. – Поверьте, я очень несчастен. Моя месть не принесла мне никакого облегчения…

- Бедный мой Жозеф! Этого и следовало ожидать. Мне нужно ругать и упрекать вас, но мое несчастное сердце чувствует лишь безграничное сострадание и нежность к вам. Увы, мы с вами лишились слишком дорогого существа.., - тут голос его дрогнул. – Это не могло не сказаться на вашем буйном воображении. К несчастью, у вас слишком необузданный, пылкий нрав… Вы не умеете смиряться, как это положено доброму христианину. Ваше беспокойное сердце не терпит обид и несчастий…

- Да. Пожалуй, из меня вышел плохой христианин, - слабо улыбнулся я. – Может, мавританская кровь тому виной, а может, еще что-то… Я не знаю…

- Не шутите так, дитя мое. Прошу вас. Мы должны поговорить об очень серьезных вещах. Слава милосердному Господу, теперь вы здоровы. Нам нужно подумать о вашем будущем. Вы не можете навечно остаться печальным узником в нашей тихой обители. А если вы покинете ее и вернетесь к себе в замок, ваши враги снова будут покушаться на вашу жизнь. Ваша кузина в глубоком горе и страшном гневе. У нее осталось много вассалов. Боюсь, она способна погубить вас.