Волчий капкан или Усадьба Проклятого Князя

Пролог и глава первая части первой

В этом мире неверном не будь дураком:

Полагаться не вздумай на тех, кто кругом.

Трезвым оком взгляни на ближайшего друга –

Друг, возможно, окажется злейшим врагом.

Омар Хайям.

Пролог.

Кристина, сегодня.

Эта серая кондовая телефонно-таксофонная будка видала еще не такое. То есть я на это надеюсь. Иначе она рухнет — под первым же серьезным ударом. Хватит и того, что меня в ней видно, как на ладони. У моих врагов — ночное зрение.

Странна вовсе не старинная будка — в глухом районе, на самой окраине полузаброшенного поселка, почти уже в лесу. Странна и неуместна я — в ней. Дрожащая, скулящая, бормочущая серыми от ужаса губами: «Папа, вытащи меня отсюда!»

Всего этого не должно было случиться. Я же ни в чём не виновата. Я не должна была оказаться здесь! Я не сделала ничего, чтобы угодить в эту ловушку... в волчий капкан.

Ведь не сделала же?

Только шелест ветра в окрестных кустах — мне ответом. Дикий, непролазный лес с этой стороны упрямо и неотвратимо подступает к поселку, отвоевывая территорию обратно.

Только будку он вежливо огибает. Будто она тоже — его часть.

Сжавшись в комок, сверлю взглядом телефон... таксофон на стене. Тяжелый, здоровенный, огромный, лишь слегка проржавевший — ровесник будки, наверное. У меня нет для него монеты, нет таксофонной карты, а ничего другого он не примет. Но еще хуже — мне некому и некуда звонить.

У меня теперь — отныне и навсегда — только я сама.

Часть первая. Нимфа.

Глава первая.

Кристина, прошлое.

В детстве я любила дни рождения. Потому что можно пригласить подружек, вдоволь наесться вкусняшек, поиграть во что захочешь, отправиться в парк аттракционов, а вечером - спать попозже.

Последняя такая днюха была у меня одиннадцатой. Двенадцатую мы уже отмечали вдвоем с папой — в ближайшем тихом кафе, скромном и полупустом. Ничего не хотелось готовить ни мне, ни ему. Мы оба были в трауре. Сороковой день прополз, задевая нас ледяным крылом, только на прошлой неделе.

Мама умерла ночью, в больнице, а позвонили нам утром, в половине восьмого. В ту ночь я заснула около двух. Во сне я видела маму прежней — здоровой, счастливой, полной жизни. Но почему-то было всё равно безумно грустно.

- Не плачь, - она гладила меня по голове теплой ладонью. - Рано или поздно мы увидимся снова.

- Когда? - во сне я не помнила о ее болезни, но подспудно ощущала: что-то не так.

- Еще очень нескоро. Но это будет.

Мамы не стало в час сорок три. Значит, во сне я разговаривала с ней уже мертвой.

И до сих пор помню это ощущение теплой ладони на волосах. И вообще — это ощущение тепла и абсолютной любви. Просто за то, что мы с ней есть друг у друга.

И слезы в глазах по пробуждении. И озноб от зябко-тревожного предчувствия.

Мерзнуть по ночам я начала именно с тех пор.

Я тогда не знала, почему на похоронах дедушка — мамин отец — насмерть поругался с папой. Или папа — с ним. Я была как в каком-то вязком, едком тумане — плохо, больно, а выбраться нет сил. Будто этот туман отделил тебя от всех. Они остались там, а ты — здесь.

Мы с папой будто замкнулись в стеклянном куполе горя. У нас больше никого не осталось, кроме нас двоих.

Но почему дедушка — не с нами?

Никто же не был виноват. Мама не пережила операцию, а без операции не было шансов. Разве что месяц-два-три, но потом уже было бы поздно даже рисковать. Неужели дедушка разозлился из-за этих месяцев? Я еще поняла бы, не успей он с мамой попрощаться, но ведь он успел.

А тогда всё было слишком печально и больно. Мамино фото в черной траурной рамке, горели свечи, косяком тянулись сочувствующие, дежурно звенел телефон, а дедушка уехал. Меня он на прощание обнял, а папе даже не протянул руки.

В раннем детстве я мечтала стать героиней волшебной сказки. Кто бы мне рассказал тогда, что детям всегда читают адаптированный вариант? А в жизни случается обычно совсем другой. Дарк-версия. И уж точно без счастливого или хотя бы благополучного финала.

В реальности зло часто выигрывает. Но в одном сказки правы точно: оно существует на самом деле.

Сказка о падчерице и злой мачехе поджидала именно меня. Как там у классика? «Год прошел, как сон пустой1...»

В моем случае — меньше. Папа не смог выждать так долго. Всего лишь полгода. Ему было слишком плохо одному.

А я оказалась не в счет. Со мной рядом — это, получается, тоже одиночество. Всё равно, что меня нет совсем.

Диана была по-настоящему красивой. А еще я понимаю, почему папа выбрал именно ее. Она оказалась похожа на маму, как сестра. Ну, не родная, так двоюродная.

И на меня похожа заодно, но это уж так получилось.

Светлые в золото пышные, шелковистые волосы, ярко-зеленые глаза, стройная, точеная фигура. Красавица. Настоящая мачеха из сказки. Отравленного яблока в руке не хватает.

Я сначала приняла ее. Не возражала ни словом. И по просьбе папы всегда шла на уступки. Ну, чего мне стоит?

Ничего, конечно. Для Дианы мои уступки не стоили и выеденного яйца. Их всегда было недостаточно. Как и любых стараний с ней поладить.

И я сама не заметила, как и когда для папы стало — тоже. Так бывает, когда плывешь через широкую реку. Раз — и грести назад уже много дальше, чем вперед. Вернуться уже невозможно.

Еще есть такая сказка. Там в первый день перед падчерицей стояло молоко для мытья и вино для питья, а перед мачехиной дочкой — наоборот, но уже на третий местами они поменялись. Сказки вообще мудры. Показывают, как легко и быстро может измениться твоя жизнь. Если только отступать.

Я больше не была маминой и папиной принцессой. Мама умерла, а папа слушал только свою новую королеву. Из «моей самой любимой девочки» я очень быстро превратилась в «неблагодарную, избалованную Кристину, от которой одни проблемы».