Волчий князь

Глава 12. Люди добрые

Ночь отступала нехотя, оставляя после себя сырость и ломоту в костях. Постепенно лагерь просыпался. Вот кто-то закряхтел, кто-то чихнул, кто-то, бурча, перевернулся на другой бок, кутаясь в старенькую шерстяную свиту (для справки: свита — разновидность верхней рубахи, сшитое из шерсти нераспашное изделие, надевающееся через голову), чтобы ухватить еще пару минуточек сна.

Первым встал Старшой. Потянулся, хрустнув спиной и крякнув от ощущений. Потёр шею, недовольно глядя на потухший костёр.

— Да что ж за напасть-то?! — проворчал Старшой, разминая плечо и морщась. — Как будто и не ложился вовсе.

— Ага, — подхватил ворчание главного второй пасечник. — И голова трещит, как с медовухи. Тьфу, погань какая!

Остальные тоже поднимались тяжело, то и дело сетуя на плохой сон. Только Луша да мальчонка встретили утро улыбками. Баба перевязала платок, оправила юбку и зарылась в тюках, доставая свёртки с будущим завтраком, бодро покрикивая на мужиков, чтобы те разожгли ей огонь.

Федя сидел за телегами, на мокрой от росы траве. Проснулся перед самым рассветом, а потом ещё долго смотрел, как горизонт окрашивается в лазурь.

Волк ворчал, втягивал носом горьковатый запах потухшего костра, ловил дыхание спящих людей и не хотел уходить. Неожиданно прогонять его не хотелось. Лежать в траве в тёплой, с плотным мехом, шкуре было куда приятнее. Перекидываться было зябко. Рубаха, которую он не успел снять перед обращением, испачкалась, промокла и теперь неприятно липла к телу.

— Тяп, — сверху послышался сонный голос мальчонки. — Тяпа? — уже громче.

Старшой обернулся, скользнув взглядом по стоянке, затем заглянул под телегу, потом — под другую.

— Да спит он, — легкомысленно отмахнулся кто-то из пасечников, — ночью нагулялся, небось…

Федя воровато оглянулся, в памяти всплыл жуткий чавкающий звук, с которым жрала овца.

— Коней сперва гляньте, — между тем буркнул Старшой, нахлобучивая шапку на голову. — Собака-то что… побегает — найдётся.

— А где же… — в ответ ахнула баба.

Пасечники засуетились, забегали, громко зовя пропажу. Их тревожные голоса далеко разнеслись над полем в утренней тишине. Вот только пропавшие кони так и не откликнулись на зов хозяев. Федя подтянул колени к груди, сцепил руки замком и закусил губу.

— Сдыхлядь, — тихо позвал его с воза Тимоша. — Помни! Роток на замок!

Тревожные вопли людей перекрыл зычный голос Старшого.

— Ерёма! Ты вчера лошадей вязал?

Резко стало тихо.

— Ну… я, — после томительной паузы послышался осторожный ответ.

— Сюда иди! Живо!

Федя выглянул из-за телеги, наблюдая, как конопатый парень под перекрестными взглядами односельчан идет к Старшому.

— Ты это чем смотрел? Глазами или задом?

Едва тот подошел, Старшой сунул ему под нос кулак с зажатой в нем веревкой.

— Да хорошо всё было… я проверял…

— Проверял! А это тогда что? — Взревел Старшой, тряся в воздухе разлохмаченными концами злополучной веревки.

Ерёма замотал головой, отодвигаясь от мельтешащего перед его носом кулака.

— Она сама… как-то… может, перетёрлась?

— Перетёрлась! — лицо главы пасечников исказила ярость. — А кто за этим должен был смотреть?!

На мгновение Старшой застыл, выкатив глаза. А потом, широко размахнувшись, ударил Ерёму. Парень вскинул было руки, защищаясь от следующего удара, но старшой, отбросив веревку, сорвал с пояса кнут. Резкий свист рассек воздух. Ерёма взвыл, отскакивая подальше от жалящего его кнута.

Никто не вмешивался. В глазах мужиков, смотревших на Ерёму, отчетливо читалось осуждение. Даже баба, поджав губы, хмурила брови и качала головой. Только Луша, скривив рот, жалобно шептала:

— Не надо!

Федя сжался в комочек, вздрагивая от каждого крика Ерёмы. Внутри все полыхало ужасом, словно это его сейчас полосовали. Когда кнут взвился в пятый раз, он не выдержал.

Тихое Тимошино “Ой, дурак…” слилось с его громким:

— Стой! Не виноват он!

Старшой замер с занесенной рукой. Сжавшийся под его ударами Ерёма обернулся, бросив короткий взгляд на Федю, но руки от головы так и не решился убрать. Его искаженное лицо напомнило Феде вареную свеклу — такое же красное и блестящее. Федя расправил плечи и вздернул подбородок. Страшно было жутко — а вдруг как стеганет?! Плетью Федю за всю жизнь ударили всего один раз, да и то случайно. Но ту обжигающую до искр в глазах боль он запомнил хорошо...

— А кто… виноват? — с паузами спросил Старшой, опуская руку.

Желудок Феди скрутило холодной тяжестью. Он с трудом заставил себя оторвать взгляд от плетеного кнутовища. Кадык предательски дернулся.

— Волки! — наконец выдавил из себя Федя. — Волки угнали лошадей в лес.

— Волки?… И ты все видел? И молчал?

— Их много было… Лучше лошади, чем мы.

У Тимоши это объяснение звучало сурово и весомо, у Феди вышло неловко и жалко.