Волчья доля.

Полностью

Охота была неудачной. Ноги проваливались в глубокий снег, выматывая силы. Волчья стая спугнула всю живность в округе. Стылая стужа немного ослабла, но ветер крепчал, неся с собой снежную бурю. Нужно было срочно найти укрытие.

“Туточки недалеко должна быть заимка”. Степан сориентировался в лесу и направился туда, где, помнил, было убежище для охотников, которых заставала непогода. Ветер усиливался, снег заметал следы и слепил глаза. Сбоку мелькнула тень.

“Волки”. Холод прошел по разгоряченной спине.

Но волк не нападал, просто мелькал на отдалении среди снега и темноты деревьев. Наконец потянуло дымком. Степан прибавил шаг, направляясь к тускло мерцающему огоньку свечи. Волк достиг заимки раньше и завыл. Через пару минут дверь открылась.

— Замерз? — спросил голос из темноты.

Волк проскочил в раскрытую дверь. Мужчина прикрыл ее за ним. Степан вышел из-за деревьев и постучал.

— Заходи, коли с миром, — раздался голос.

В избушке было тепло, пахло кашей с мясом. Волк лежал у огня и наблюдал за пришедшим.

— Позволь остаться на ночь, добрый человек.

— Оставайся, коль не шутишь.

Степан снял кожух, сбил снег и, сняв с плеча мешок, присел на лавку.

— Снедать будешь, мил человек?

— Благодарствую, не откажусь.

Степан неспешно ел, рассматривая хозяина. Мужчина был крепкий, в возрасте, но не дряхлый. Чуялась в нем сила, что-то такое покойное в размеренных движениях, в уверенном взгляде.

— Твоя заимка-то?

— Моя.

— А волк?

— Друже мой, — ответил хозяин.

Волк, словно поняв, что говорят о нем, поднял голову и посмотрел на Степана. Тот сложил два плюс два.

— Так ты Митрофан?

— Меня так и нарекли, — согласно кивнул хозяин.

Снежная буря ярилась, выла и билась в стены.

— Надолго разгулялась хозяйка, — заметил Митрофан.

Степан согрелся, желудок сыто урчал, хотелось поговорить.

— Слыхал я, народ гомонил, шо ты тут все время живешь?

— В лесу-то? Давненько.

— И шо так?

— Да как-то так сложилось, — Митрофан продолжал неспешно шить.

— Сам работу делаешь, бабы нету?

— Была. Теперича нету.

— Как это приключилось?

Митрофан молчал. Отсветы огня гуляли по лицу, трещали дрова.

— Я увидел ее на Купалье. Конешно, видал и ранее, да как-то не приметилась мне. Пока Купалье не случилось. Как-то погляд сам упал на нее, и более никого, окромя ее, я ужо и не видал. Смех — как колокольчики, глаза — омуты. Ретивое как взбесилось тогда! Думал, приворожила одним поглядом. Так и начал на посиделки ходить: все тянуло на нее полюбоваться. Веселая была, озорная. Всякие прибаутки придумывала, да песни пела. Как заведет — так, вроде соловейка, поет. Глаз оторвать не мог. А как согласилась, каб я ее провел до хаты, тут ужо я решил: шо моя будет, никому не отдам. Начал дом для нее строить. Хорошую избу сложил, ведающую покликал, каб советом помогла, все чин по чину. Шоб тепло было, да богато, да нечисть всякая не лезла. По осени и свадебку сыграли. Пить боялся, и так как во хмелю был. Сторожился, как не обидеть ее: баб-то до энтого не знал я. А как ее заприметил — так других уже не замечал. Первую ночь почти и не помню, трясло всего. И обнять хотел, да боязно, шо больно сделаю: здоров был, как бык, тогда. Силушки немеряно. Да она сама, моя ладушка, как поцеловала — так и страх прошел. Не мог я от нее оторваться ни днем, ни ночью. Как отойти надоть было — все о ней, зазнобушке, думал да тосковал. На сердце прямо кручина лежала темным камнем. А как вернусь до нее, как глянет на меня, дык будто солнышко вышло. Баба она была справная, по хозяйству управлялась хватко. Да только я не давал ей с тяжелой работой нянькаться, так шо по избе — бабское. Так и жили душа в душу...

Он помолчал.

— А потом она понесла. Счастье, конешно. Она всю тягость летала, прямо светилась вся, лебедушка моя. А тогда и время родов подошло. Мучилась бедная страдалица. Я и знахарку, и ведунью покликал. Дык никак от бремени избавиться не могла. Ребеночек-то лег поперек, и как знахарка ни пользовала ее — повернуть не могла. Три дня кричала мученица. Я и Богу молился, и Заступницу просил, и всем угодникам поклоны клал. И кричал, и ругался со знахаркой, потом и гроши все отдал. Ведающую проклинать пытался — благо, шо в лоб дала, штоб прекратил мешать. На коленях ползал, даже убить грозил. Не мог я слышать ее крики, с ума сходил, болело за нее в грудях так, шо свет мерк. Метался, как зверь в неволе. А она, тростиночка моя, на полатях от боли металась. А я возле выл как тот зверь. Мука страшная, не приведи Господи кому изведать.

Митрофан замер. Иголка застыла в воздухе, нить натянулась и тихо лопнула. Он медленно опустил руки на колени, глядя в огонь.

— На третий день кровью сошла. Глаза ее помню огромные, даже цвет от боли поменяли, пересохшие губы да сорванный голос. Так и померла вместе с дитяткой нашим. Сгорело все в душе: помер я тогда вместе с ними, только хожу пока, а они лежат там, в холоде. Землю-то морозцем прихватило, пока могилку справил, дык и сам тем морозцем и покрылся. Изнутри всего заморозило.

Повисла тишина. Только треск дров нарушал ее. Волк у очага тихо заскулил, уткнулся мохнатой мордой в сапог хозяина и тяжело вздохнул. Митрофан даже не посмотрел на него, просто машинально опустил ладонь на теплую шерсть. Степан смотрел на хозяина, на его сгорбленную спину, и ком в горле мешал выдохнуть. Он ждал. Но Митрофан молчал.

И только когда старик снова потянулся за иголкой, Степан тихо, почти шепотом спросил:

— И шо.. более не было женки?

— Да разве хоть одна может сравниться с моей зазнобой? Да девки было пытались ярмо повесить, дык как-то...

Он опять замолчал задумавшись.

— Ты ж молодой мужик был, и шо, ни разу бабы не хотелось?

— Отчего ж не хотелось, да внутри огня не было...Пусто там… Да и как подумаю, шо после девка понести может — так всяко хотение и пропадает, — ответил Митрофан. — А потом и вовсе тут хату срубил: не хочу люд видеть, а туточки покойно. Лес да вот... друже.