Волчья тропа

Глава 5 Шесть лет назад И врагу не пожелаешь

Шесть лет назад

К концу осени мы с Серым всё-таки добрались до злополучных ёлок. Конечно, мимо саженки я теперь каждый раз пробегала с содроганием. Слишком хорошо помнила нечеловеческий свист и крепкую хватку на ноге. И даже светлым летним днём, когда камыши шуршали песню на ухо тёплому ветру, когда солнечные лучи, отражаясь от поверхности ровной чистой воды, играли с редким прохожим, невольно притягивая взгляд к глубине, — я не обманывалась. Знала, что в воде жило нечто. И пусть меня назовут глупой девчонкой, поверившей бабкиным россказням, больше не подойду к этой воде ближе чем на косую сажень[1].

Саженка подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о колдовских тварях, прячась за крепкими стенами. И совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом, стараясь лишний раз не смотреть на тёмную воду — мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась, успокоилась. А ведь про лес бабка тоже много чего сказывала. Но покамест я лично не столкнулась с озлившимся за неуважение лешим, а то и самим Волосом[2] под медвежьей личиной, знай бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым — всё нестрашно. Вот и сегодня пробиралась через приодевшиеся за ночь в белую шубу ветви. Только вчера они были мокрыми, озябшими. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, укутывая застывшую землю.

А какой-то озорник запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

— Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя!

— Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной — подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

Друг не заставил просить дважды: подошёл, кинул и, конечно, не промахнулся. Я, отплёвываясь, погналась за ним, но поскользнулась на припорошенных тонким снежком листьях. Серый, не будь дурак, вернулся и повторил диверсию, но я схватила его за ногу, дёрнула и покатились уже вместе — знай наших!

— Ну ты, мать, и дурна!

Я огрызнулась:

— Сам дурак!

— Да я что? Я полюбовно! К тому же ты победила.

Я взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами, и повторила:

— Победила!

— Ну, это я поддавался.

—Врёшь!

— Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

— Ладно, не буду. Поесть принёс?

— А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Н-да, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала.

Мы с ним частенько пировали чем придётся, спрятавшись под еловыми кронами. Сидели там: не то дикие звери, не то затаившиеся охотники. Но неизменно счастливые. До чего вкусна вчерашняя печёная репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках!

К Осенним Дедам[3] каждая хозяйка старалась переплюнуть товарок, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают. А уж в седмицу перед Мариной ночью[4] никак нельзя оплошать: ну как предок осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму в ночь когда Белобог передаст Чернобогу кологод[5]. И тогда уже не в тёплый Ирий[6] обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь[7] утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра. Но, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей.

Древние обряды у нас хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали, но об истинном их значении мало кто заботился. А что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Знай пеки пироги! Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселокское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо — вроде как остужать. А детворе радость — угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

— Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье[8] воду замкнуло. — Серый кивнул в сторону злополучной саженки.

Ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Мальчишка аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет — не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, ветки сомкнулись и отгородили нас от стужи. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, часто горелая. Но сахару она не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит — всякому дом от бед очистить охота.