Волчья ягода

Пролог

Тогда мне казалось, что самое страшное в жизни — это провалить вступительные экзамены.

Я ошибалась. Самое страшное — это случайно коснуться того, кто вывернет твою душу наизнанку одним взглядом, а потом притворится, что тебя не существует.

Август пылил жарой. Университет имени Ворошилова — махина из серого бетона и советской архитектуры — стоял в центре города как монумент нелюдимости. Липы во дворе отчаянно шумели, но не давали тени. Я шла по главной аллее с замиранием сердца, сжимая папку с документами так, что побелели костяшки.

— Вика, не трясись, — сказала мама по телефону. Я слушала её через дешёвые наушники, которые то и дело выпадали из ушей. — У тебя же золотая медаль, сто баллов по русскому...

— Мам, это творческий конкурс. Рисунок. Там не сдашь по шаблону. — Я перешла на шёпот, хотя вокруг никого не было. Только голуби да тётенька с метлой у входа.

— Ты моя художница. Всё будет хорошо.

Я сбросила звонок. Хорошо — это когда принимают на бюджет. А если нет? Родители едва тянули ипотеку. Платное отделение отпадало сразу.

Внутри университет пахло мелом, старыми книгами и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым, как засохший мёд. Я спросила у вахтёрши, где деканат дизайна. Та махнула рукой в сторону лестницы:

— Второй этаж, правое крыло. Но там сейчас пересменок, беготня. Осторожнее с кофе.

Кофе. Точно. Я купила в автомате на первом этаже пластиковый стаканчик с отвратительным американо, чтобы взбодриться после бессонной ночи. Зачем я это сделала? Почему не выпила его там, у автомата? Почему попёрлась на второй этаж с этим кипятком в руках, от которого жгло пальцы даже через картонный фиксатор?

Вопросы, которые я буду задавать себе ещё много ночей.

Второй этаж встретил меня коридором-трубой. Слева — двери в аудитории с табличками «Кафедра ИЗО», «Методичка», «Деканат». Справа — окна во всю стену, выходящие во внутренний двор, где какой-то мужик стриг кусты электрическими ножницами. Людей почти не было. Деканат оказался заперт. На двери висела бумажка: «Приём документов с 14:00 до 16:00. Перерыв».

Я выдохнула. Четырнадцать ноль-ноль. Сейчас было половина первого. Полтора часа торчать в коридоре с кофе, который остывает и становится горькой бурдой.

— Чёрт, — прошептала я и прислонилась спиной к подоконнику.

И тогда я впервые его увидела.

Он появился из-за поворота в конце коридора — шёл быстро, бесшумно, как будто по льду. Молодой мужчина, чуть старше меня, но с такой… взрослой тяжестью в плечах. Тёмные волосы, небрежно зачёсанные назад, острые скулы, серые глаза — нет, скорее стальные, с холодным блеском. Белая рубашка с закатанными рукавами открывала предплечья с чёткими венами. Брюки, туфли. Профессор? Аспирант? Студент старших курсов выглядит иначе — более драный, что ли.

Он нёс в руках стопку книг и папок, закрывая ими половину лица. Я не сразу поняла, что смотрю на него открыто, как дура. Кофе в моей руке задрожал.

Зачем я сделала шаг ему навстречу? Зачем не уступила дорогу?

Он тоже изменил траекторию — синхронно, как в танце. Мы метнулись влево, потом вправо, потом снова. Книги мешали ему видеть, я — торопилась убраться с дороги.

В итоге мы столкнулись.

Стакан с кофе вылетел из моей руки. Я даже не вскрикнула — просто замерла, глядя, как коричневая жижа выплёскивается на его белую рубашку, на книги, на пол, на мои белые кеды. Жидкость была ещё горячей. Пятно расползалось по ткани в районе его грудной клетки с ужасающей скоростью.

— О господи, — выговорила я наконец. — Простите! Я… сейчас…

Я начала шарить по карманам в поисках салфеток. В рюкзаке — ключи, телефон, кисти, но не платок. Ничего. Достала рукав собственной толстовки и потянулась к нему.

— Не надо, — сказал он.

Голос — низкий, с хрипотцой, как будто он только что проснулся или… или сдерживал себя изо всех сил.

— Но у вас рубашка! — воскликнула я, всё ещё намереваясь промокнуть пятно.

И тогда он схватил меня за руку.

Не грубо. Но очень точно. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, как стальные обручи. Кожа была горячей — неестественно горячей, как будто под ней текла не кровь, а лава. Я подняла глаза.

На секунду мне показалось, что коридор исчез.

Вместо него — огонь. Жёлто-золотой огонь в двух безднах. Его глаза… они засветились. Буквально. Словно кто-то зажёг свечи за зрачками. Я видела не просто радужку, я видела что-то глубоко внутри, что смотрело на меня нечеловеческим голодом. Не сексуальным — хищным.

В ушах зашумело. Пол под ногами качнулся. Я почувствовала запах — мокрой шерсти, земли после дождя, озона перед грозой. И страх. Не мой страх. Его. Этот идеальный, выбритый, холодный мужчина боялся. Но не меня. Он боялся того, что может сделать.

Тьма в уголках глаз начала разрастаться, как клякса на промокашке. Я теряла сознание? Или он каким-то образом втягивал меня в себя?

— Отпусти, — прошептала я, но голос не послушался.

Он отпустил сам. Резко, словно обжёгся. Я пошатнулась, ударилась лопатками о стену. Кофе на полу уже растёкся в лужу, похожую на карту неведомой страны.

Он отступил на шаг, потом на два. Книги так и лежали у его ног в коричневых разводах. Рубашка — испорчена. Но он даже не взглянул на пятно. Всё его внимание было приковано ко мне.

— Ты… — начал он и запнулся. Впервые его голос дрогнул. — Ты кто?

— Виктория Денисова, — почему-то ответила я, как на допросе. — Поступающая.

— Виктория, — повторил он, пробуя имя на вкус, и поморщился, словно оно обожгло язык. Потом наклонился, подхватил книги, не обращая внимания на грязь, и выпрямился. И тогда сказал то, что въелось в мою память, как клеймо:

— Не подходи ко мне.

Не попросил. Не посоветовал. Приказал.

И ушёл.

Я стояла в коридоре одна, с дрожащими коленями, в кедах, залитых кофе, и смотрела ему вслед. Он скрылся за поворотом, и его шагов не было слышно даже в тишине. Как будто он растворился.