Волчья Зорька

Часть I Глава 1

1970-1990е годы

"Наверно, вот так и сходят с ума…" - с горькой усмешкой подумала Софья, сидя на выскобленных, прогнувшихся деревянных ступенях своей избушки и нанизывая цыганской иголкой на нитку вымытые и просушенные грибы.

Каждый переносит свое горе по-разному. Кто-то бьется в истерике, кричит и плачет, пока не выбьется из сил. Кто-то ищет утешения в обществе родных и близких людей, заводит себе какое-нибудь животное, обретая в нем для себя новый смысл жизни. Кто-то замыкается в себе и несет свою боль на протяжении всей оставшейся жизни, чтобы унести с собой в могилу.

И всех этих людей объединяет только одно. Однажды к ним придет смирение. Нет, они ничего не забудут. И боль никуда не денется. Просто станет тише, начнет растворяться в суете, среди обычных дел. И люди рано или поздно научатся с этим жить.

А она не смогла. Не научилась.

Любимого мужа забрала война. А как Софья любила этого черноокого и черноволосого, будто цыган, Федьку! Думала, что дышать без него не сможет… Но отчего-то, наверное, по привычке продолжала дышать, сжимая в кулаке похоронку. Ей нужно жить. Ради Ниночки. Копии ее Феденьки. Эх, был бы сыночек… Ну, да что уж…

В Ниночке она души не чаяла и так, а после гибели мужа совсем на дочке помешалась, как недобро поговаривали деревенские. Поскольку не было больше такой заботливой и любящей матери во всей округе, как Софья. В то время, как деревенские своих детей особо не нежили и не баловали, спихивая на них часть работы и заботы за младшими ребятишками, она свою Ниночку оберегала, холила и лелеяла.

"Потому и выросла такая кволая да изнеженная. Оттого, что баловала ее Сонька сверх меры." - судачили вполголоса на похоронах деревенские бабы, не стыдясь и даже не опасаясь, что она услышит.

И она, конечно же, слышала. Но ей было все равно. Почерневшая и состарившаяся за одну ночь, шла она не видя дороги вслед за гробом с телом своей дочурки. Ни слезинки не упало из ее сухих глаз. Просто слез больше не было. И сил кричать и биться в истерике тоже не было. Застыл лишь немой вопрос в погасших зеленых глазах: почему? Почему скарлатина забрала не ее? Или, если уж забрала ее дочурку,то забрала бы и ее вместе с ней.

А на следующий день собрала она свои нехитрые пожитки в котомку и ушла в лес. Она знала, что есть в лесу избушка, построенная колдуном-отшельником. Колдун тот помер давно, а избушка осталась.

Не боязно ли ей было в лесу поселиться, да еще и в колдовской избе? Нет, не боязно. Все лучше, чем в деревне, где никому до ее горя дела не было, где все продолжали жить как ни в чем ни бывало, где не стихал детский смех и ребятишки носились по неасфальтированной дороге, вздымая клубы пыли за собой. Ей все стало невыносимо. А здесь - тишина и покой. Да и был ли прежний хозяин избушки колдуном, как молва людская ему приписала? Или так же, как Софья, в свое время бежал от чего-то?

Лесная избушка на удивление хорошо сохранилась. Несмотря на то, что стояла она в самой чаще леса, куда солнце практически никогда не доставало, и оттого царил здесь всегда таинственный полумрак, в избушке было сухо и тлен не тронул добротные дубовые бревна, из которых были сложены стены.

Прибираясь да осваиваясь на новом месте, Софья обнаружила большую библиотеку, оставшуюся от прежнего хозяина. К книгам она всегда относилась бережно, будто к святыне. Потому и о том, чтобы выбросить или пустить на растопку печки в холодную пору не могло быть и речи. Аккуратно протерев корешки книг от накопившейся за годы пыли, женщина расставила их на прибитых над грубо вытесанным столом полках. Потом, разгребая уже хаос на самом столе, нашла она и множество записей, сделанных размашистым, трудночитаемым почерком, явно принадлежащим мужчине. Это были старые тетради в потрепанных переплетах, блокноты, да и просто исписанные листы. Записи Софья тоже предавать огню не спешила. Успеется. А пока сложила аккуратными стопками на столе, позже переложила в большой плетеный короб, найденный ею во время уборки, да и благополучно позабыла о том скарбе до поры - до времени.

Обжившись да обустроившись она и не заметила, как настала зима. Морозы трещали лютые, а ветры завывали стаей голодных волков денно и нощно. И Софья лишь порадовалась, что успела по осени натаскать себе картошки в закром, запастись салом и соленым мясом, да и овощей немного себе заготовила. До ближайшего городка, где она после того, как перебралась в лес, в ярморочные дни пополняла свои запасы, было часы три ходьбы в одну сторону. Не так уж много, учитывая, что спешить ей теперь было некуда. Но то по хорошей погоде. А в зиму, по трескучим морозам да по сугробам в пояс сильно на ярмарки не находишься. Потому теперь спускаясь в очередной раз в свой небольшой погребок и оглядывая плетенные корзины да склянки, Софья была собой довольна.

Доводилось, конечно, ей во время редких вылазок в городишко встречать знакомых да бывших соседей. Кто радовался ей и с искренной улыбкой подходил спросить о житье-бытье, а кто и с опаской бросив взгляд, торопился скорее затеряться в толпе. Софья людей не судила. Принимала всех такими как есть. А что к ней так относились - да Бог с ними. У каждого были свои только ему известные причины.

Так, останавливаясь на пару минут со встречным обменяться приветствием да парой слов, Софья и узнала однажды, что бывшие односельчане считают ее ведьмой. Услышав такое она лишь рассмеялась. А обижаться... Да что обижаться? Пусть думают как хотят.

Наедине с собой Софья успокоилась, привыкла. Горе - оно никуда не делось. Но время сделало свое дело. Притупило боль, стерло остроту черных воспоминаний. Пришло смирение. И Софья тоже научилась жить. Только к людям ее не тянуло. Не мыслила она себя более среди людей. Так и осталась отшельницей в лесной избушке.