Волк и Лисица

Глава 1. Внезапное предложение

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.

Эти строки, выстукиваемые ритмом сердца в такт шагам по ночному городу, как нельзя лучше описывали существование Мирона Бабичева. Он жил так, словно застрял в заевшей пластинке собственной жизни. День сурка, возведенный на Олимп. С корабля на бал, с бала на корабль — калейдоскоп лиц, паролей, явок и экранов мониторов не менял сути. Исхода, как и предрекал классик, не было. Во всяком случае, так ему долгое время казалось.
«Как корабль назовешь, так он и поплывет», — любила повторять мать, Нелли Владимировна, женщина с практичным умом и теплым сердцем, когда у неё случались приступы иронии по поводу отцовской родословной. Мол, с фамилией Бабичев прямая дорога «бабничать», путаться в юбках и чулках, и кружить дамам головы. Но отец, человек военной чести и непреклонной воли, настоял на имени Мирон. «Блаженный», то есть счастливый, хранимый судьбой.
Прогнозы родителей, как водится, не сбылись в полной мере, а переплавились в ядренную смесь. Мальчик Мирон вырос блаженным ровно настолько, насколько может быть счастлив любимый и обласканный ребенок, но при этом унаследовал от предков ту самую тягучую харизму, от которой у женщин слабели колени. Он был немножко бабником, но скорее по обстоятельствам, нежели по зову испорченной души.
Женщины боготворили Мирона не за щедрые подарки или сладкие речи, а за редкое, почти утраченное в современном мужчине качество — умение слушать. Он умел замолкать так, что собеседница чувствовала себя центром вселенной. А хищный, слегка ленивый прищур зеленых, как старый изумруд, глаз и вовсе завораживал. Мирону порой не нужно было произносить ни слова — достаточно было направить свой цепкий, оценивающий взгляд на объект охоты, и крепость капитулировала без единого выстрела. Эти зеленые глаза и тяжелые, черные как антрацит волосы, доставшиеся ему от прабабушки Пелагеи Кирилловны Аничковой, были фамильной меткой. Прабабка происходила из славного, пусть и обедневшего, рода мелкопоместных дворян. Каким ветром занесло эту кровь в фамилию Бабичевых и куда подевалось звучное «Аничков», семейные архивы умалчивали.
Широкий разворот плеч, высокий рост и тяжелая, уверенная поступь выдавали в нем человека, прошедшего суровую школу военной муштры. Эту выправку не могли скрыть ни дорогие гражданские костюмы, ни расслабленная поза в кресле.
Сейчас Мирону было чуть за тридцать, "возраст Христа, время глубочайших перемен" - говорила мать. Тот самый благословенный возраст, когда юношеская горячность уже уступила место холодному расчету, а физические силы еще не начали сдавать под натиском сидячей работы и хронического недосыпа. Благодаря своей патологической педантичности и самоотверженности на службе в силовых структурах, его перевели — сначала робко, на «посмотрим», а затем и насовсем — в закрытое управление по надзору за безопасностью информационного пространства.
Он испытывал почти садистское наслаждение, выискивая в бесконечном потоке данных особо опасные ресурсы, шифры и тайные посылы вражеской пропаганды. В узких кругах коллег-айтишников и оперативников за ним закрепилось прозвище «Киберволк» — санитар виртуальных лесов. Из него бы вышел гениальный разведчик-нелегал, но судьба распорядилась иначе. Стиль Джеймса Бонда с его стрельбой, погонями и мартини с водкой Мирона совершенно не прельщал. Он слишком сильно, почти болезненно, любил комфорт. Чистые простыни, тишину и горячий кофе по утрам.
Но была в этой отлаженной системе одна роковая неисправность: каждый день походил на предыдущий как две капли воды. Дом — работа — дом. В разной последовательности, но с неизменным разочарованием для души. Иногда он сутками пропадал в кабинете, засыпая под гул серверов и запах разогретой компьюерной пыли. Иногда работал из дома, не разгибая спины перед монитором. В перерывах перехватывал еду в ближайшем кафе и изредка, под настроение, заводил мимолетные интрижки. Он искренне считал, что любовь, ревность и прочие сложные чувства занимают непозволительно много времени и истощают внутренние ресурсы. Отпуск он ненавидел лютой ненавистью. Вид расслабленных, счастливых людей вызывал у него физическое отторжение. Он просто не умел отдыхать, не знал, куда деть руки и мысли, если перед ним не стояла служебная задача. В какой именно момент работа перестала быть способом заработка, а стала единственным смыслом существования, Мирон и сам не мог бы ответить.

---

— Слушаю, Тим! — голос Мирона прозвучал сдавленно и хрипло, он все еще пытался восстановить дыхание, когда экран смартфона разорвал темноту спальни резким белым светом.
— Ты чем там занят, в час-то ночи? Отвлек? — гнусавый, пробитый болезнью голос Тимофея Измайлова, его ближайшего друга и коллеги из смежного отдела, раздался в трубке. Завершением фразы стал смачный, трубный чих.
— Твои бациллы теперь у меня в ухе. Ты не вовремя, дружище. Перезвоню через семь минут, — сухо бросил Мирон и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов.

Настроение, как и эта январская ночь за окном, было безнадежно испорчено. Пришлось расстраивать Ксению Михайловну, хорошенькую, но слишком громкую секретаршу из аппарата заместителя по какому-то там обеспечению, Мирон даже не запонил. Их интимная сцена, начавшаяся многообещающе, была скомкана и завершена на самой неловкой ноте. Впрочем, подумал Мирон, натягивая домашние брюки, может, оно и к лучшему. Отец всегда твердил: «Запомни, сын, служебные романы — табу! Ведет либо под трибунал, либо под венец». А жениться Мирон не планировал, почти категорически.
А началось всё на новогоднем корпоративе. В этом году руководство расщедрилось, но с фантазией: отменили пошлое «дорого-богато» и решили собрать по тридцать тысяч с носа. Провели мероприятие в середине декабря, чтоб перед настоящей новогодней суетой люди ушли на праздники без рабочих долгов. Стоит отдать должное, мероприятие вышло на славу. Сотня разгоряченных алкоголем и танцами сотрудников из разных департаментов смешалась в ресторане «Авиатор» в единую гудящую массу. Как именно он оказался в подсобке с Ксенией, Мирон помнил смутно, урывками. Зато вкус ее помады и ощущение кружевного белья под пальцами память зафиксировала с пугающей фотографической точностью. Он искренне хотел оставить этот эпизод там, среди шампанского и конфетти. Но Ксюша оказалась дамой не только страстной, но и крайне настойчивой. Она без труда выудила его личный номер из рабочего чата своего шефа и написала сама. «А грех отказывать даме, если она просит танцевать», — всплыла в памяти вторая житейская мудрость отца. Отказать Мирон не смог.

— Ксюш, извини, — сказал он, вернувшись в комнату, где царил беспорядок, а воздух был пропитан запахом ее духов. — Возникла рабочая проблема. Боюсь, что наше свидание придется перенсти.
Ксения, прикрывая грудь скомканной простыней, обиженно выпятила нижнюю губу и фыркнула, кивая вниз его живота:
— Я вижу твою «рабочую проблему», вон болтается! Работа у него…
Мирон не выдержал и расхохотался. Смех был искренним, грудным, и оттого прозвучал особенно обидно для задетого женского самолюбия Ксюши.
— Что я смешного сказала?! — ее аккуратно выщипанные и подведенные брови взметнулись вверх, образовав две идеальные дуги недоумения.
— А что мне теперь, плакать, Ксюш? — отсмеявшись и вытирая выступившую слезу, ответил Мирон. — Если хочешь оставаться, оставайся. Ванная в твоем распоряжении, постельное чистое. А я пойду в гостиную, мне нужно поработать.
Он дружески, почти по-отечески, похлопал ее по голому плечу и, не дожидаясь реакции, вышел на балкон. Ночная прохлада приятно остудила разгоряченную кожу. Нужно было собрать разбегающиеся мысли, остыть после несостоявшейся близости и перезвонить Тиму. Тимофей никогда не стал бы трезвонить в такое время ради того, чтобы похвастаться новой порцией насморка. Для людей их профессии сон — непозволительная, но критически важная роскошь. Именно поэтому с личной жизнью многих было туго. Ну какая женщина в здравом уме способна терпеть вечно отсутствующего мужчину? Человека, который может сорваться в три часа ночи, не сказав ни слова, и пропасть на неделю в местах, откуда не звонят? Работа 24/7 изматывала не только его самого, но и всех, кто рисковал приблизиться к орбите его существования. Частые командировки, хронический недосып и нервное истощение не красили отношения. После нескольких попыток построить нечто большее, чем интрижка, Мирон поставил на личной жизни жирный крест. Он был убежден, что ген семейного счастья ему не передался. Режим «однодневок» его более чем устраивал. Как и размер заработной платы.
Снизу донесся приглушенный хлопок входной двери подъезда, а следом — звук отъезжающего такси. «Вот и славно. Умная девочка, всё правильно оценила. Обидется на неделю и найдет себе какого-нибудь красавчика с нормированным графиком», — подумал Мирон, набирая номер друга.
— Тим, давай быстро. Кайф ты мне уже обломал, так хоть сон не забирай. Что стряслось?
— Сорян, брат. Я совсем расклеился, — вместо приветствия прогундосил Измайлов и снова оглушительно чихнул.
— Это не новость. Ты уже месяц «расклеиваешься». Я тебе сто раз говорил: плюнь на свои настойки, иди в нормальную больницу. Я, Тим, не врач. Максимум, что могу, — это предложить мамину перцовку. Помогает, кстати, от всего, кроме лени и чужих соплей в трубке, — устало отозвался Мирон. Он не спал уже больше двадцати двух часов, веки налились свинцом. Хорошо, что с Ксюшей всё так вышло — был реальный шанс уснуть прямо на ней, а это уже попахивало бы международным скандалом.
— Я с твоим руководством уже договорился, — прохрипел Тимофей. — У меня срочная работа в Гнездовье. Надо проверить одну фигурантку, дамочку из местной администрации, на предмет коррупционных схем. Пришел анонимный, но очень аргументированный запрос. Я сейчас в таком состоянии, что не могу трезво оценить даже температуру за окном, не то что финансовые потоки. Поэтому поедешь ты.
— Тим, ты с ума сошел? У меня завал! Там как раз вырисовывается одна хитрожопая история, федерального масштаба тянет, а в твоей финансовой пирамиде - я хрен что пойму, — Мирон оживился, в голосе прорезались привычные нотки охотничьего азарта. — Я уже четыре месяца копаю под одну контору, чувствую, что осталось чуть-чуть, подвести черту, и дело в суд пойдет.
— Знаю я твое дело, начальство в курсе и готово подождать. Но больше мне некого просить, сам посуди. Весь отдел либо в отпусках, либо на оперативных заданиях. Всего-то нужно: съездить, глянуть свежим взглядом, как там следствие разбирается, все ли данные нам корректно предоставили. Найти косяки, если они есть, составить рапорт — и обратно. Это же Гнездовье, дыра дырой, жопа мира. Три дня туда-обратно, и ты снова в своей берлоге. Апчхи!
— Будь здоров, не кашляй мне в ухо. Ладно, уговорил, черт моржовый. Скинь документы на наш закрытый сервер, и всю оперативную информацию по делу. Когда выдвигаться? — раздраженно, но уже смирившись с неизбежным, согласился Мирон.
— Через два дня. Не вылет, а выезд на служебной машине, там километров триста всего. Спасибо, брат. С меня должок. Я пойду горчичники ставить, Юлька принесла аптеку целую.
— На кой ты ей, такой болезный, сдался, ума не приложу. До связи.
Оба друга одновременно нажали отбой, погрузившись каждый в свою тишину.
Мирон оперся на перила балкона, вдыхая влажный ночной воздух. Он был благодарен Тимофею за то, что в свое время тот похлопотал за него перед начальством. Работа в оперативно-розыскной группе была опасной и нервной, она принесла бы матери седые волосы и привела бы к раннему инфаркту. Отдел Тимофея, антикоррупционный, был укомплектован под завязку, и Мирону предложили теперешнюю должность. Он не жаловался. Сидеть в тишине кабинета, копаться в цифровых недрах и выуживать преступников по IP-адресам ему нравилось куда больше, чем бегать с пистолетом по подворотням. Он терпеть не мог чужие ошибки и с маниакальным упорством их исправлял, попутно помогая СОБРу в поиске оперативной информации.
Но сейчас нужно спать. Глаза слипались. Завтра предстоит разгребать аврал на работе, сдавать дела и как-то решать проблему с этой внезапной командировкой в край, который друг метко обозвал «жопой мира». Впереди замаячила перспектива трех дней тряски в служебной машине и общества какой-то провинциальной чиновницы. Мирон вздохнул и шагнул обратно в пустую, пахнущую чужими духами квартиру. Кажется, исход из бесконечного дня сурка все-таки наметился. И Мирон еще не знал, радоваться этому или огорчаться.