Волкария, или "Волки вне Пиццы"

Глава 2. Попала, так попала

Валерия

В носу засвербело. Чихнув, я проснулась и недоумённо огляделась. Вокруг явно была не обстановка моей квартиры, работы или места, в котором на меня напала ненормальная нищенка. В носу снова засвербело, и я чихнула ещё раз, потом ещё. Затем потрогала ладонью бревенчатую стену сбоку от себя: та оказалась явно настоящей, шершавой и тёплой. А ещё от неё пахло травами, едой и дымом.

Кто-то положил меня на большой тюфяк, набитый чем-то мягким и слегка колючим. От подушки исходил горьковатый запах трав. А вот одеяла не было. Да и зачем оно, если в деревянной избе, где, судя по всему, я сейчас находилась, было весьма тепло. Каких та размеров, я не могла определить: от оставшейся части помещения меня отделяла полотняная ширма на верёвке.

Неожиданно кто-то резко отдёрнул ширму в сторону, и передо мной оказалась сурового вида женщина. Она упёрла руки в бока, и громосласно крикнула, глядя на меня насмешливо:

— Проснулась невидаль наша! Слышишь, Ганс?! Иди, позови главного, мне недосуг с ней возиться: хлебы́ пора идти ставить выпекать в летних печах! – И, фыркнув, она задёрнула передо мной ширму. Я даже ничего не успела сказать или спросить. Но для первичного анализа увиденного оказалось достаточно. Женщина была одета как типичная немка конца XVI века: характерный цепец, закрывающий щёки, юбка выше щиколоток и кожаные башмаки с пряжкой почему-то на толстой деревянной подошве. Яркое платье, сине-зелёное, разбавлял сероватый широкий и длинный фартук. Больше, кроме высокого роста женщины и её крепко сбитой фигуры, я ничего не успела разглядеть. Зато мужчину, Ганса, который пришёл следом за ней, разглядела во всех деталях. И пришла к выводу: может, одежда местных и напоминает средневековую немецкую моду, но не во всём. А главное – вряд ли у фрау и герр* были жёлтые глаза с вытянутыми зрачками. (*Прим. автора: в немецком языке правильно произносить слово "herr", то есть "господин", через "х". Но в русском языке подобное произношение звучит не очень и явно напоминает весьма известное нецензурное слово, поэтому произношение через "г" благозвучнее.)

Продолжение – после Дня России. Удачного праздника!

Ждать пришлось не больше пяти минут. Я услышала, как в избу вошли двое мужчин, судя по голосам, и один из них, тот самый Ганс, отдёрнул ширму и посмотрел на меня с любопытством. Я медленно поднялась с тюфяка, в свою очередь, взглянув на него изучающе. Очевидно, ему были в новинку моя не покрытая чепцом голова, туфли на каблуке, брюки и блуза с вырезом без рукавов. Меня же его наряд не впечатлил, за исключением странного ожерелья на шее из бус, клыков, ракушек и деревянных фигурок в виде птиц и зверей. И конечно, жёлтых глаз с вытянутыми зрачками. Мужчина моргнул и заговорил, прервав тем самым игру в "гляделки".

— Ну, здравствуй, дева, – улыбнулся он мне чуть криво, – понимаешь меня? Я – Ганс, служу в этом посёлке, – махнул он рукой влево, – лесорубом. А кто ты? Как мне к тебе обращаться? Если ты понимаешь наш язык, должна и говорить на нём. Кивни, если понимаешь.

Я кивнула. Звуки чужого языка складывались для меня в гортанно-рычащую речь, и я не была уверена, что смогу их воспроизвести. Но попробовала.

— Я – Валерия, - первая фраза рассеяла мои сомнения, и я продолжила уже увереннее, – я попала сюда из-за нищенки с острыми длинными зубами, которая напала на меня и толкнула в портал, перенёсший в ваш мир.

Больше я не стала ничего говорить. Кто знает, как у них относятся к попаданкам. Но Ганс неожиданно усмехнулся:

— А, зубастая Вьора! Она, вообще-то, у нас местная полубогиня, клыкастая, как и мы. Ну да ладно, ещё успеешь о ней узнать. Ты здесь надолго останешься, судя по всему. А пока идём, отведу тебя к главному: он ныне занят, сам не смог прийти: готовится к суду над нарушителями.

Видя, что я не слишком тороплюсь встать с тюфяка и идти за ним следом, желтоглазый добавил, подмигнув мне:

— А пока будем идти, дева, я немного расскажу тебе, что мы за народ. Договорились? – протянул он мне правую руку ладонью вперёд.

— Договорились. – Я медленно протянула свою руку в ответ и положила сверху ладони мужчины. Он тут же накрыл её другой ладонью и на мгновение крепко сжал. А я ощутила ещё одну странность: кожа у него оказалась минимум на пять градусов горячее, чем у меня.

Выходили из избы мы неспеша. Я даже успела рассмотреть на удивление высокий потолок с висящими по углам травяными пучками, окна затянутые чем-то очень похожим на слюду и причудливо вырезанную, но крепкую деревянную мебель – стол и стулья. Кроватей не было. Зато печь в углу поражала всякое воображение: её поверхность была вся составлена из радужных изразцов и в ней вполне мог поместиться целый танк. Ганс усмехнулся, заметив, куда я смотрю.

— Сию печь наш главный сам сделал. Как и избу, собственно говоря. Он у нас мастер хоть куда. Только особого проку ему от этого нет, – слегка посмурнел Ганс. Почему - я не стала спрашивать. Как он заметил, я ещё успею узнать о местном мире. А торопливость никогда не была моей главной чертой, более того: при сложных расчётах и планировании в моей профессии она могла сильно навредить.

За порогом избы оказалась цветущая весна. Вокруг то тут, то там попадались деревья и цветы с ароматными соцветиями и было слышно гудение множества пчёл.

— Сейчас цветень месяц, – махнул рукой Ганс, – пчёлки собирают нектар и несут в улья, а уж мы потом собираем мёд. Для того и засадили всё вокруг травами, деревьями да цветами. Вообще, дева, – посмотрел он на меня пристально, – красоты в нашем мире полно, но не бездумной, а дельной. Цветы – для мёда, тропинка из мозаики, – кивнул он на дорожку из мелко выложенных разноцветных камней, по которой мы шли, – для того чтоб даже после двухнедельного ливня по ней можно было пройти, не запачкав обувь или лапы. Даже печь с изразцами в избе, которая тебя впечатлила, нужна для того чтобы вдоволь погреться у очага, наслаждаясь игрой огня на узорных плитках зимним вечером, пока внутри запекается целый бык или парочка кабанов для угощения толпы народа.