Волки и Короли

Метафизика

Алина не разделяла моих страстей по горам. Мне лишь однажды удалось вытащить ее покататься на лыжах. Я думала, к горным лыжам невозможно остаться равнодушным. Такие всплески эмоций, взрывы восторга... Но не вышло даже затащить ее на склон. Алинка расхаживала в своем манто по укатанному снегу нижней станции канатки и смотрела на козыряющих своим мастерством фристайлеров, вдохновляя их своей улыбкой, от чего те начинали выделывать трюки и иногда - спотыкаться... Курила изящные сигареты, на морозе пахнущие едкой смолой и говорила, что ей нравится. Втихаря от меня сверялась о состоянии дел в клубе по телефону. Мне такое светское времяпровождение быстро надоело, и, устав ее развлекать, я ушла на трассу.

Лучше бы этого не делала: стоило отлучиться на пятнадцать минут, как откуда то нарисовался Камиль… В общем, эти двое нашли друг друга.

Я заметила издалека, как они у невысокого по зиме ограждения. Вообще то это полноценный забор летом, но сейчас из за снега он едва ли по пояс.
Алинка, пожирала его взглядом, судя по всему, уже прикидывая в уме первые шаги дрессировки. Там было на что посмотреть. Красная клетчатая рубашка на голую грудь (дешевые зимние понты, что производят на человека непривычного довольно сильное впечатление), плотный зимний загар, распущенные черные волосы и белоснежная, на смуглом лице, улыбка, без слов говорившая о том, что первое время он согласен даже немного подыграть...

Они так и стояли, ветер трепал волосы обоим. Она, казалось, исчезла совсем, то есть смертная ее сущность, остались аромат духов, пепельный блонд, пепел на конце сигареты, глаза, колючие и беззащитные одновременно. Вся она, как свернувшийся еж, ощетинилась тем прекрасным, что у нее было – изгиб плеча, изгиб ресниц, и даже какой-то вопросительный изгиб какой-то недодуманной мысли так и повис в воздухе. "Куда же ты вляпалась, сестрица… И шел бы ты отсюда идиот, ты ничего там больше не найдешь, все что есть она тебе только что показала…" Она не пустышка, нет, там, под световыми годами пустоты она чертовски сложная, но это могу видеть только я… Для кого то же она так и останется фальшивкой до мозга костей.

Я въехала в эту метафизику, затормозив прямо между ними, с разворота, взметнув фонтан белого крошева.
- Алина, не вздумай связываться с этой сволочью.
- С'est toi…
- О боже, оно еще и по французски разговаривает…
- Jeune femme jalouse…
Голос у него – до мурашков. Я вдруг поняла, что еще никогда не приближалась к нему настолько близко. От него исходила какая то тьма, аж кололо между лопатками. Я обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
- Что ты! Разве можно ревновать к такому куску дерьма, как ты!
Он рассмеялся.
- У тебя сложилось предвзятое впечатление.

Ледяная вежливость? Неплохой выбор тактики, я теперь чертовски невыгодно смотрюсь на его фоне. Алина, молчит, словно потеряла дар речи. В статую превратилась. Я вдруг поняла, что между ними до сих пор не было сказано ни слова.
- Я, пожалуй, оставлю вас в обществе этой ненормальной. Аu revoir! - он даже слегка поклонился.
Алина молчит. Не улыбается, не хлопает ресницами часто-часто, не обнажает мочку уха и не покрывается румянцем. Все это ниже ее достоинства. Когда ждешь от человека каких-то слов, непроизвольно смотришь на изгиб его губ. Сейчас этот изгиб кажется хищным. Ни неудовлетворенного любопытства ни мучительной жажды – лишь спокойную уверенность – она знает, что ее будут искать. Индеец на тропе войны, блин… Нет, не могу на это смотреть!

Я решительно вдарила палками по снегу, вложив в этот жест всю ярость, и вильнув вдоль парапета, скатилась к посадочной площадке канатки, где неуверенно и неловко топталась обутая лыжами и сноубордами очередь... Ну почему она на меня не накричала, почему?... Да потому, что бесполезно было вмешиваться. Остается только сказать «ее проблемы», «не могу же я удержать ее против воли» - ну или какими там еще благородными фразами люди маскируют собственное бессилие?