Волков: Мой худший страх

Глава 1.

Вероника

июль, 2002 год

Раннее утро. Солнце июня 2002 года в этом забытом богом городке с населением в тридцать тысяч было уже безжалостно ярким. Оно заливало потрескавшийся асфальт двора старой городской больницы, построенной еще при Брежневе, и слепило глаза.

Вероника, протирая сонные глаза, торопливо шла через этот двор, сжимая в руке пластиковый пакет со вторым завтраком – два бутерброда с сыром и яблоко. На ней было чуть великоватое платье, в сумке лежала отглаженная форма. Густые светло-русые волосы девушка собрала в неидеальный пучок. Ей было девятнадцать, и это была ее первая летняя практика после медколледжа. Не просто учебная, а полноценная работа младшей медсестрой в терапии.

Отделение встретило ее знакомым коктейлем запахов: лекарства, хлорка, тушенка из пищеблока, сладковатый запах больных. Дежурная ночная сестра, кивнув, ушла. А вот из процедурной, звучно стуча каблуками, вышла Валентина Петровна, старшая медсестра отделения. Женщина лет пятидесяти, с лицом, на котором вечное недовольство застыло морщинами, и пронзительным взглядом.

– Опоздала, Смирнова, – голос у нее был низкий, властный. – На пять минут. Думаешь, тут санаторий?

– Автобус задержался, Валентина Петровна, простите, – сглотнув комок в горле, пробормотала Вероника. Она знала, что пришла ровно к семи тридцати, как и положено.

– Без "простите". Молодые совсем расслабились! Иди в процедурную. И давай быстро, пока я не вернулась с планерки.

Вероника кивнула. Ей предстоит разобрать три огромных металлических короба с инструментами, которые после дежурной сестры надо было вынимать, сортировать и раскладывать. Работа тяжелая, монотонная, и пальцы в тонких перчатках быстро покрывались красными полосами от решеток.

В помещении стояла ужасная духота. Через час, когда Вероника, вспотевшая, закончила, Валентина Петровна, проходя мимо, бросила, не глядя:

– Теперь в палаты, подавать завтрак. Сейчас на тебе все с восьмой по пятнадцатую. И поторапливайся, а то все остынет.

Дедовщина. Это слово Вероника знала из армейских рассказов дедушки. Здесь, в женском коллективе больницы, она была не такой откровенной, но оттого не менее унизительной. Ей сваливали самую грязную работу: мытье палат после выписки, смену белья у лежачих больных, бесконечные поручения "сбегай туда, принеси это". В общем все, чем должны заниматься санитарки.

Ее редко пускали к интересным процедурам, а если и пускали, то только ассистировать, молча подавая вату и шприцы. На планерках ее замечания, вычитанные в учебнике, игнорировали.

– Теория, Смирнова, это хорошо, но у нас тут практика, от которой жизни зависят, – говорила Валентина Петровна, и другие опытные медсестры согласно кивали.

Работа была адски тяжелой физически. Ноги гудели к обеду, спина ныла, а к вечеру часто слезились глаза. Она видела много боли, беспомощности, страха. Иногда – смерть. От этого сжималось сердце и хотелось плакать в тишине подсобки.

Но странное дело – она любила эту работу. Эти редкие моменты, ради которых, казалось, все и стоило терпеть. Когда бабушка Серафима Николаевна из 8-й палаты, которую Вероника каждый день терпеливо кормила с ложки – ей было тяжело кушать самой, вдруг слабо улыбалась и гладила ее по руке.

Когда молодой парень после аппендицита, которого она два дня уговаривала вставать, наконец сделал несколько шагов и шутливо поклонился ей, как рыцарь. Когда она правильно, с первого раза, взяла сложный анализ из вены у испуганного ребенка, и его мать со слезами благодарила ее. В эти секунды ее униформа становилась доспехами.

Вероника чувствовала себя полезной. Нужной. Она помогала. И этот острый, сладкий укол осознания своей нужности был сильнее усталости и обид.

В редкую минуту затишья, прячась в сестринской за журналом назначений, она думала не о работе. Она мечтала о пятнице. После смены она встретится с Ленкой, своей школьной подругой. Они пойдут в новый, единственный в городе компьютерный клуб, выпьют по чашке растворимого кофе и будут болтать обо всем на свете.

А еще… еще она жадно мечтала выкроить время на книгу. Прошлой ночью она дочитала до места, где героиня, такая же простая девушка, наконец-то встречала свою любовь. Это был не бульварный роман, а хорошая, добрая история от зарубежной писательницы, которую она взяла в библиотеке.

Мама, Ирина Николаевна, школьный учитель русского и литературы, презрительно фыркала, видя эти книги:

– Опять эти любовные сопли, Вероника? Когда уже возьмешь что-то серьезное? Толстого перечитай! Эти истории только голову задурят, проблем не оберешься!

Смена тянулась бесконечно. Подача, уборка, беготня с подносами, заполнение бумаг, выговоры Валентины Петровны за неидеально заправленную кровать… Уже к шести часам Вероника чувствовала себя выжатым лимоном.

Когда-нибудь, когда ее допустят до реально работы, она сможет брать больше смен. Накопит денег и снимет квартиру. Может, через пару лет сможет поступить и отучиться на врача…

Смена закончилась в восемь. Дорога домой в переполненном автобусе была мучением. Но вот она, ее улица, ее пятиэтажка. Ключ щелкал в замке.

В квартире пахло пирогами. Мама была дома – для учителей уже начался летний отпуск. Она сидела в кресле в гостиной с томиком Чехова, но взгляд ее был направлен в окно. Она была стройной, подтянутой женщиной с идеальной, как у диктора, речью и такой же идеальной, но холодной улыбкой.

– Ну как, набегалась? – спросила мама, оценивающе оглядев дочь. Вероника выглядела уставшей, волосы растрепались.

– Нормально, – коротко бросила Вероника, снимая обувь. Она не хотела говорить. Любой рассказ о работе мама встречала или нравоучениями вроде "надо быть жестче, покажи характер", или вздохами "и зачем ты в эту медицину полезла, я же говорила – в педагогику!".

– Ужин на плите. Только сначала приведи себя в порядок.

Напряжение висело в воздухе. Они жили вдвоем с тех пор, как папа ушел. Прошло уже сколько, десять, двенадцать лет? Мама, кажется, вложила в дочь всю свою нерастраченную строгость и несбывшиеся амбиции. Вероника же, от природы мягкая и мечтательная, была для нее вечным разочарованием: не та профессия, не те увлечения, не тот характер.