Волков: Мой худший страх

Глава 3.

Аня

Пятый час утра. Город ещё спал мёртвым, предрассветным сном, когда небо на востоке только начинало светлеть оттенком грязного асфальта. В квартире на четвёртом этаже пятиэтажки горел свет на кухне и в ванной.

Вчера был ее выходной – вместо ночной смены она убрала дом и сходила за продуктами. Конечно, она спала дольше, чем обычно, но все равно проснулась разбитой. У отца был четкий распорядок дня, и она всегда ему следовала.

Аня наполняла таз тёплой водой. Руки её двигались автоматически, привычно отмеряя температуру локтем. В маленьком зеркальце над раковиной отражалось её лицо — бледное, с синевой под глазами, которые казались слишком большими для этого худого, заострившегося лица. Ей было двадцать, но взгляд был старше. Намного старше.

Из спальни донёсся хриплый, прерывистый кашель. Потом — стон. Ритуал начинался.

Она вошла в комнату. Воздух был тяжёлым, спёртым, со сладковато-гнилостным запахом болезни, дешёвого одеколона и немытого тела. На кровати, под грудой одеял, лежал её отец, Виктор Петрович. Когда-то высокий, крепкий, с руками, умеющими собрать и разобрать любой станок, он теперь был жёлтой, высохшей тряпичной куклой. Его глаза, мутные, с жёлтыми белками, смотрели в потолок, невидящие.

– Пап, вставай, – сказала Аня без интонации, привычным, ровным голосом сиделки. – Помоемся.

Он забормотал что-то невнятное. Слова тонули в хрипе.

– Оль… Оленька…

Ольгой звали мать. Аня стиснула зубы. Любовь к отцу, острая и беспомощная, кольнула где-то под рёбрами. Потом накатила волна отвращения — к этому запаху, к этой беспомощности, к самой себе за это отвращение. И поверх всего — конская усталость. Она не спала полноценно уже несколько лет. С тех пор, как он слег окончательно.

Она стянула с него одеяло. Надела резиновые перчатки и начала с лица. Мягкой тряпкой, осторожно обтирала отца. Он мычал, пытаясь отвернуться.

“Нужно не забыть позвонить Константину", – подумала она вдруг, и на мгновение пальцы под перчатками стали нежнее.

Константин был заведующим отделением хирургии. Ему тридцать пять лет. Он старше её на целых пятнадцать лет! Для окружающих он годился ей в отцы. Для неё Константин и их отношения были отдущиной, островком нормальности, тепла и тихого, взрослого спокойствия.

Они познакомились в больнице, когда отца в очередной раз привезли с обострением. Константин вёл его. Он не сюсюкал, не говорил сладких слов. Он говорил с ней прямо, честно, как со взрослой.

– Состояние тяжёлое. Но шанс есть. Нужен режим, уход и терпение. Много терпения.

А потом, когда кризис миновал, он зашёл в палату не в обход, а специально к ней. Спросил, как она держится. Посмотрел не на больного, а на неё. В его взгляде не было жалости: было понимание и уважение.

С тех пор он стал её миром. Их встречи были редкими, украденными — пять минут в больничной столовой за чашкой холодного чая, десять минут на лавочке у выхода из поликлиники, иногда вечером она заходила к нему домой на час-другой. Бывало, в самые тёмные ночи, она звонила ему и тихо плакала.

Мужчина лишь отвечал:

– Держись. Наступит утро и будет полегче.

И она держалась.

С ним она забывала про этот запах, про немытые полы, про пустые пачки дешёвых каш. Она становилась просто девушкой. Молодой, уставшей, но девушкой, с которой разговаривает умный, красивый мужчина. Когда он касался её, в их короткие мгновения уединения, Ане казалось, что это и есть счастье. Что такой будет вся ее жизнь – яркой, эмоциональной, живой. И этого хватало, чтобы не сойти с ума.

Мысли текли, пока руки делали свою работу. Она перевернула отца на бок, начала мыть спину. Кожа, обтянувшая рёбра, была похожа на пергамент. Какое-то пятно показалось подозрительным. Завтра надо будет показать Константину, если он будет на месте. Он почти всегда был занят. Заведующий отделением, операции, приёмы, бумаги. Его жизнь была в больнице. Её жизнь тоже. Но его — по выбору. Её — по приговору.

Она нахмурилась. Мама… Мама бы сказала, что это стыдно. Дочь и взрослый мужчина, да ещё врач. "С ума сошла, Анька! Что люди скажут!" Но мамы не было. Мама умерла, когда Ане было десять – быстро и страшно. После этого отец и ушёл в запой. Настоящий, из которого его вытаскивали потом долго и мучительно.

Аня закончила школу почти героем – сама готовила, сама убирала, сама оттаскивала пьяного отца от подъезда. Поступила на бухгалтера. Казалось, луч света. Но отец, оставшись один, стал пить ещё больше. Потом его уволили. Потом начались долги.

Она пропускала лекции, чтобы стоять в очередях за справками, бегать по инстанциям, выпрашивать отсрочки. Потом был тот вечер в подъезде. Ей было четырнадцать. Трое взрослых мужиков из соседнего подъезда, пахнущих перегаром и злобой, зажали её между этажами.

– Папаша-то твой должен нам, девонька. Передай ему, что либо он заплатит, либо… расплатишься ты.

Тогда оне тронули её. Только посмеялись. Но страх поселился внутри навсегда, холодный и липкий.

И тут из армии вернулся Лев. Он пробыл дома ровно месяц. Увидел запущенную квартиру, спивающегося отца, затравленную сестру-подростка. И… уехал. В Москву, поступать.

– Я вытащу вас отсюда, Анька! Добьюсь чего-то и вытащу! – говорил он на перроне. Она верила. Ей было тринадцать, и она верила.

И чудо случилось. Отец, оставшись один на один с долгами и взрослеющей дочерью, возможно, почувствовал остатки ответственности. Он нашёл работу разнорабочим на стройке. Пить стал меньше. Они как-то выкарабкались. Аня даже смогла продолжить учёбу. Лев первое время звонил, даже присылал деньги — немного, но регулярно. Она бегала на почту, получала переводы, как глоток воздуха из другого мира.

Потом отец заболел. Сначала просто кашель, усталость. Бесконечные восполения легких с осложнениями, камни в почках. Потом диагноз – желтуха. Долгое лечение. Он бросил пить совсем — организм уже не принимал. Она пыталась совмещать учёбу, работу и уход. Не спала сутками.