Волков: Мой худший страх

Глава 4.

Вероника

Квартира пахла пирогами. Для Вероники это был не радостный, праздничный запах домашней выпечки, а тяжёлый, удушающий аромат обязанности. Пироги здесь пеклись не для удовольствия, а как доказательство — доказательство порядка, правильности, контроля над хаосом жизни.

Ольга Николаевна Смирнова, учительница русского языка и литературы с тридцатилетним стажем, не могла терпеть жизни вне распорядка.

Вероника разулась и выдохнула. Сейчас мать учует больничный запах — смесь хлорки, лекарств и тоски — и это станет первым пунктом в вечернем обвинительном заключении. В прихожей горел свет, квартира выглядела стерильной. Даже обувь стояла в идеальную линию.

– Ты сегодня поздно, – раздался из гостиной голос. Низкий, поставленный, без вопроса. Констатация факта с лёгким оттенком неодобрения, что факт несколько запоздал.

– Работы много.

Вероника помыла руки и прошла в свою комнату, чтобы переодеться. Комната была крошечной, как камера, но Вероника любила ее – она ощущалась крепостью.

Она натянула старые спортивные штаны и футболку. В тёмном окне она увидела своё отражение — бледное лицо с тенями под глазами, прядь волос выбилась из прически. Она выглядела не на девятнадцать, а на все тридцать, усталость придавала ее лицу серый оттенок.

– Иди ужинать, пока не остыло, – позвала мать.

На кухне на столе стояли уже расставленные тарелки с пирогом с капустой и сметаной в стеклянной розетке. Чайник тихо шипел на плите. Ольга Николаевна сидела на своём месте, как всегда с прямой спиной. На ней был тёмно-синий домашний халат. Её волосы, с проседью, убранные в строгую шишку, ни один волосок не выбивался. Она не ела – ждала, наблюдая, как дочь садится, берёт вилку.

– Рассказывай, – начала она. Вероника даже не удивилась – мать на самом деле никогда не интересовало, как прошел ее день. Но не спросить было невежливо.

– Нормально, – пробормотала Вероника, отламывая кусочек пирога. Он был суховат.

– "Нормально" – это не ответ. Снова опоздала?

– Я же не смециально! Автобус…

– Автобус всегда виноват, – перебила мать. – Но это все отсутствие организованности! Если ты выйдешь на пять минут раньше, то успеешь на ранний автобус и приедешь с запасом. Элементарная логика! Но ты предпочитаешь витать в облаках по дороге и надеяться на удачу.

Вероника молча жевала. Начиналось.

– И что сегодня было? – продолжал допрос Ольга Николаевна. – Подавала, убирала? Снова работала санитаркой?

– Был сложный пациент с инфарктом, я помогала…

– Помогала? То есть мыла утку и стерилизовала инструменты. Как всегда не принимала решений! А платят тебе, между прочим, как раз за решения, за ответственность. Не за "помогала". Пока ты будешь "помогать", тебя так и будут гонять. Карьера в медицине строится на амбициях. Где твои амбиции, Вероника?

– Я только отучилась, мама. Мне нужна практика. Решение старшая медсестра принимает.

– А вот могла бы, – голос матери стал острее, – могла бы, как я тебе предлагала, пойти в педагогический. Стабильно, уважаемо, льготы, длинный отпуск. И мозги бы не засоряла этими… физиологическими подробностями. Но нет! Ты решила быть ближе к "реальным людям", к "правде жизни". Ну и как? Правда жизни нравится? Запахи, блевота, пролежни?

Вероника отложила вилку. Аппетит пропал. Мать редко позволяла себе разговаривать так “некультурно”. Значит, злится сильно.

– Но то, что я делаю сейчас тоже важно! Я чувствую, что это важно. Я помогаю.

Вероника никогда не признается матери в том, что это не работа ее мечты, и что ее тоже не прельщает быть девочкой на побегушках. Но она самая молодая медсестра в отделении хирургии – самом “лакомом” среди всей больницы. Так что, хоть работы было очень много, Веронику все еще гоняли как санитарку.

Ну ничего, через полгода-год она наберется опыта, а там придут новые выпускники. Может, ее вообще переведут в другое отделение.

– Чувствуешь, – Ольга Николаевна произнесла это слово так, будто оно было неприличным. – Вот оно. Чувства. Твой отец тоже "чувствовал". Чувствовал, что он достоин лучшей жизни, чем мы можем ему дать!

Все. Мать было не остановить.

– Чувствовал, что ему тесно в этом городе, в этой жизни. Чувствовал вдохновение. И куда его чувства привели?

Вероника стиснула зубы. Мать редко говорила об отце. И всегда — как о назидательном примере провала.

– Он чувствовал, что нужно бросить всё и уехать в Питер "за атмосферой". Бросил стабильную работу инженера. Бросил нас – ты была малышкой! Он обещал вернуться за нами, когда "устроится". Присылал две открытки. Потом связь оборвалась.

Вероника закатила глаза и вздрогнула. Покосилась на мать – пронесло. Она не заметила дерзости.

– Знаешь, где он "устроился", как я слышала? В коммуналке на окраине, пил, перебивался случайными заработками. Чувства не строят, Вероника. Они разрушают. Они ослепляют. Они делают тебя слабым и зависимым. Твой романтизм, твои мечты о "тихом счастье" — это та же болезнь. Инфантилизм. Жизнь — это не роман, который ты прячешь за учебниками. Это экзамен, который нужно сдать на “отлично” по всем предметам. А для этого нужны не чувства, а дисциплина!

Мать отпила чаю. Её движения были отточенными, без единого лишнего жеста. Вся её жизнь была таким же отточенным текстом, без метафор, без лирических отступлений. Сухой, ясный, неопровержимый силлогизм.

– Посмотри на себя. Усталая, серая. Девушки в твоём возрасте думают о том, как устроиться, как сделать карьеру, выйти замуж за перспективного человека. А ты о чём мечтаешь? О велосипеде? – Ольга Николаевна фыркнула. – Велосипед. В девятнадцать лет. Это даже не смешно. Это грустно. Велосипед — это транспорт для подростков. Тебе пора думать о о чём-то серьёзном.

Вероника смотрела в тарелку. Внутри бушевало молчаливое, яростное возмущение. Каждое слово матери било точно в цель, в её самые сокровенные, стыдливые сомнения.