Волков: Мой худший страх

Глава 5.

Лев

Ключ щёлкнул в замке фирменной итальянской двери, и Лев шагнул в свою вселенную площадью сорок два квадратных метра.

Квартира была небольшой, но идеально продуманной: бетонные стены, оставленные дизайнером без отделки, матовое стекло душевой кабины, кухня-остров, на которой он не готовил ни разу, и большое окно, открывающее вид на бесконечный город.

Вид, который удваивал стоимость квартиры. Пусть сейчас он арендовал ее, но совсем скоро сможет позволить купить что-то получше. Он сбросил на пол дизайнерский рюкзак, скинул кожаные туфли и упал на огромный угловой диван цвета мокрого асфальта.

Тишина. Благословенная, звонкая, дорогая тишина. В ушах ещё стоял гул от музыки в последнем баре, где они были прошлой ночью. Или позавчерашней? Дни слились в одно пятно.

"Отцы и дети". Пилот выстрелил так, как не мечтали даже самые оптимистичные прогнозы Сони. Рейтинги побили все ожидания. Его лицо, с правильной, чуть надменной улыбкой ведущего, который всё понимает, но никого не судит, стало узнаваемым. Карьера совершила резкий взлёт.

Они отсняли материала с запасом — умная тактика Сони, которая предвидела успех и настояла на ускоренном графике. Теперь до августа — полная свобода. Подготовка к осеннему сезону, да. Но это было позже. Сейчас была пустота, которую нужно было немедленно и с размахом заполнить.

Соня заполняла. Не отпускала ни на день. Вторую неделю они гуляли до утра. Рестораны, закрытые вечеринки, лофты, где тусовалась своя каста — ребята с ТВ, продюсеры, дети чиновников и бизнесменов, пара начинающих, но уже раскрученных музыкантов. Мир блестящих, острых, пустых людей.

Мир, где главной валютой были связи, вид и умение подать себя. Лев вписался идеально. Он был новым лицом, горячей темой. Его цитировали, с ним искали знакомства. И вкус денег — не своих, ещё не таких больших, но уже ощутимых, и тех, что лились вокруг рекой, — был сладким и пьянящим.

Он купил себе дорогие часы, рекламу которых Соня увидела в глянцевом журнале. Заказал несколько костюмов у портного, которого рекомендовал сын одного министра. Жил красиво, как и мечтал. Они с Соней планировали отпуск – она уже изучала варианты.

Сегодня у Сони были планы с семьёй — какой-то скучный официальный приём. Лев спал до трёх дня, просыпаясь лишь для того, чтобы допить воду с похмелья и снова провалиться в тяжёлый, безсновидный сон. Потом друг, оператор Дима, позвал "на посиделки" в студию монтажа, где они теперь были своими.

Принесли виски. Не тот, что пьют в барах для вида, а тот, что везут под заказ.

Сейчас они были там. Четверо. Дима, Лев, Женя — молодой, но уже известный актер, и Костя, сын крупного рекламщика, юрист и тусовщик. В студии было полутемно, на больших мониторах застыли кадры одного из их выпусков. Пахло дорогим табаком, кофе и мужской самоуверенностью.

– Надо делать упор на конфликт, – говорил Женя, развалившись в кресле. – Не это ванильное "ах, мы не понимаем друг друга". А настоящий разрыв. Чтобы зритель ахнул! Вот у меня в планах проект про детей олигархов, которые уходят в андеграунд. Отец – владелец заводов, сын – граффити-художник, которого полицейские дубинками…

– Нее, – перебил Костя, попыхивая сигарой. – Зрителю нужно не шокировать, а давать надежду. Красивую надежду. Чтобы он смотрел и думал: да, и в моей семье есть недопонимание, но вот же, на экране, они нашли общий язык. Это и есть "новое телевидение" – стиль жизни, к которому нужно стремиться. Лев, ты ж это гениально уловил.

Лев слушал, отпивая виски. Тёплая волна уверенности разливалась по телу. Он чувствовал себя не просто участником разговора, а его центром. Творцом. Человеком, который не просто делает контент, а задаёт тренд. Хозяином жизни. Его слово здесь много весило. Его идеи слушали. Дима, старый друг, смотрел на него с нескрываемым восхищением:

– Лёх, ты просто взорвал мозг всем. Помнишь, как мы тут мечтали?

Помнил. И этот контраст пьянил его. Он вырвался из той жизни, где будущее было предопределено. Он переписал сценарий. И теперь сидел здесь, с этими людьми, и они говорили о "новом телевидении" как о поле боя, которое предстоит завоевать. И он был в первых рядах этой атаки.

Возможно, скоро его пригласят на роль в кино. Соня уже работала над этим. Это будет совершенно новый уровень.

Телефон, лежавший на столе, завибрировал. Лев мельком глянул на экран. Звонили из дома. Он не помнил, когда дал сестре номер своего сотового. Наверное, когда та в очередной раз наехала на него, что он постоянно занят и не перезванивает.

Лев нахмурился. Не сейчас. Совсем не сейчас. Он проигнорировал звонок. Поднял бокал.

– За "новое телевидение", господа. За то, чтобы делать не то, что ждут, а то, что запомнят.

Телефон замолчал, потом зазвонил снова. Настойчиво, раздражающе, как комар.

– Че, дела? – спросил Дима.

– Да фигня, – отмахнулся Лев, но уже не мог сосредоточиться. Третий звонок. Прямо сейчас, когда Женя развивал свою мысль о "тотальном документальном буме". Это было неуважением. К нему, к компании, к этому священному моменту созидания.

Он встал, извиняющимся жестом показал на телефон, и вышел в коридор, где пахло краской и новым линолеумом.

– Да, Ань, – сказал он, не скрывая раздражения в голосе. – Что случилось? Я занят.

Её голос в трубке был не плачущим, а каким-то спрессованным, плоским. Таким, каким говорят, когда эмоции уже выгорели дотла и осталась только необходимость сообщить факт.

– Лев. Я звоню из больницы. Отец в реанимации.

В голове у Льва что-то щёлкнуло. Это был не страх или тревога. Гнев. Бессильный, яростный гнев на это вечное, назойливое нытьё. На этот провинциальный ад, который продолжал тянуться за ним, как смола, цепляясь за подошву.

– В который раз вы уже в больнице! – вырвалось у него, голос прозвучал резче, чем он хотел. – В прошлый месяц было "предынфарктное состояние", в позапрошлый – "острое отравление". Что теперь? Опять "пред-пред-инфарктное"? Я не печатный станок, чтобы каждый раз высылать деньги на новые капельницы!