Волков: Мой худший страх

Глава 6.

Аня

Свет в больничной палате был безжалостно белым и ровным — он не оставлял теней, стирал время. Но для Ани эти дни, странным образом, стали светлее. Потому что в них появилась Вероника.

Она была не похожа на других медсестёр. Не уставшая циничная Валентина Петровна и не вечно спешащие девочки-практикантки. Вероника двигалась тихо, её руки оставались тёплыми даже в резиновых перчатках, а голос — ровным и спокойным, без слащавого умиления и без раздражённой брезгливости. Она не называла отца "пациентом Волковым", а говорила просто — "ваш папа". И когда делала укол или перестилала бельё, её движения были не просто профессиональными, а какими-то… бережными.

Сначала Аня металась рядом, пытаясь контролировать каждый шаг, каждое прикосновение. Потом, видя, как Вероника ловко поворачивает отца, как терпеливо уговаривает его выпить лекарство, она сдалась. Впервые за пять лет позволила себе переложить часть груза в другие руки. И оказалось, что эти руки — надёжные.

Они сдружились не за один день. Сначала это были короткие разговоры у постели — о лекарствах, о процедурах. Потом Вероника, заметив, как Аня дрожит от усталости, принесла ей из сестринской свой термос с крепким сладким чаем.

— Пейте. Вы же на ногах.

Потом Аня, возвращая термос, прихватила из дома кулёк яблок.

— С нашего рынка. Возьмите, пожалуйста.

Так, через маленькие бытовые жесты, между ними протянулась тонкая ниточка понимания. Им не нужно было много говорить. Они существовали в одном пространстве боли и ухода — и этого было достаточно.

И у Ани появилось время. Полчаса, чтобы спуститься в больничную столовую и медленно, не торопясь, съесть тёплую, пусть и безвкусную котлету. Час, чтобы вернуться домой и, не раздеваясь, рухнуть на диван в гостиной и провалиться в тяжёлый, глухой сон, в котором не было ни больничных коридоров, ни запаха лекарств.

Она стала спать немного дольше, и мир начал понемногу возвращать краски. Она даже позволила себе купить в киоске у метро новый журнал — не читать, а просто листать, чувствуя под пальцами гладкую глянцевую бумагу. Роскошь.

Стыдно было признаваться в этом даже самой себе, но с того момента, как отец лёг в больницу, её жизнь… облегчилась. Не стало легче от страха за него — страх был постоянным, глухим гулом на фоне всего. Но исчезла всепоглощающая, физическая каторга. Ей больше не нужно было в одиночку тянуть его беспомощное тело, мыть, убирать, стирать, готовить особую еду.

Она могла быть просто дочерью. Сидеть рядом, держать его за руку, читать вслух старые газеты. А тяжёлая, "грязная" работа легла на плечи системы и на плечи Вероники. И за это Аня испытывала к девушке не просто благодарность, а почти благоговение. Вероника была её тихим спасителем.

А ещё появились украденные минуты с Константином. Теперь, когда Аня проводила в больнице почти весь день, они могли видеться. Не как раньше — раз в неделю на десять минут. Короткие встречи в его кабинете, когда он между операциями заскакивал на пять минут.

— Как ты?

— Держусь.

— Молодец.

И его рука, ложащаяся ей на плечо.

Или они "случайно" сталкивались в безлюдном конце коридора, у служебного лифта. Минута молчания — плечом к плечу, глядя в окно на серые гаражи.
Иногда он передавал ей через Веронику записку: "Жду в 16:00 у выхода со стороны патологоанатомии".

Там, за углом, где грузили грязное бельё, их никто не видел. Он обнимал её — просто обнимал, — и она прятала лицо в его белом халате, пахнущем антисептиком и его собственной, тёплой, мужской кожей.

В эти мгновения она забывалась. Переставала быть Аней Волковой — дочерью алкоголика, сестрой предателя, сиделкой, ночной фасовщицей. Она становилась просто женщиной, которую держит в объятиях сильный мужчина. Это была не страсть. Это была передышка. Островок человеческого тепла в ледяном океане её жизни.

Но остров не может уберечь от цунами.

Цунами пришло в виде Константина, который зашёл в палату с каменным лицом и попросил Аню выйти. В ординаторской он не стал ходить вокруг да около. Разложил перед ней свежие анализы, снимки.

— Аня, ситуация ухудшается. Печень отказывает. Консервативное лечение… оно лишь оттягивает. Нужна трансплантация.

Она смотрела на него, не понимая. Слова были чёткими, но смысл не доходил.

— Пересадка? — тупо переспросила она.

— Да. И чем раньше, тем лучше. Нужен родственный донор. Ты — первый кандидат.

Всё остальное было сном наяву. Она молча пошла в процедурный кабинет, сдала кровь. Иголка вошла в вену почти безболезненно. Аня смотрела, как тёмно-красная жидкость наполняет пробирку, и думала: вот он, шанс. Внутри меня. Я могу его спасти. И впервые за долгие годы почувствовала не груз, а странную, почти святую ответственность. Она отдаст часть себя — и он будет жить. Это будет справедливо. Искупление за все годы беспомощности.

Ожидание результатов заняло два дня. Она провела их в больнице. Даже Вероника, обычно спокойная, волновалась за неё. Подходила, молча приносила чай, садилась рядом в коридоре, не требуя разговора. Её присутствие было тихим, как шёпот.

На третий день Константин вызвал её к себе. Лицо у него было усталым.

— Аня… твои анализы.

Он сделал паузу, и она всё поняла по тому, как он опустил глаза.

— Ты не можешь быть донором.

Она не заплакала. Внутри что-то громко щёлкнуло и отключилось. Мир, который на мгновение выстроился в логичную цепочку "жертва — спасение", рассыпался в прах. Она не могла даже этого. Не могла отдать кусок своей плоти, чтобы всё исправить. Бесполезна до конца.

— Кто ещё? — глухо спросила она.

— Ближайший кровный родственник. Брат, — тихо сказал Константин.

Она кивнула и вышла из кабинета.

В коридоре её догнала Вероника, увидев её лицо.

— Аня? Что случилось?

— Я не подхожу, — выдохнула Аня. И тут всё нахлынуло. Слёзы подступили к горлу, сдавили его. — Не могу… я не могу его спасти.