Волков: Мой худший страх

Глава 8.

Встреча прошла не просто хорошо — она прошла блестяще. Лев ловил себя на том, что его сознание раскололось на две части. Одна — ясная, сфокусированная, работала на автопилоте. Он улыбался, отвечал на вопросы о "ценностях семьи" и "поиске компромисса между поколениями" с такой убедительной теплотой, что даже сам почти поверил в это.

Лев чувствовал на себе взгляды представителей "Солнечного сока" — оценивающие, заинтересованные. Он видел, как Соня, сидящая чуть поодаль, едва заметно кивает, когда он удачно парирует сложный вопрос. Эта часть его была продуктом. Отлаженным, дорогим, эффективным.

Другая часть, спрятанная глубоко внутри, была ледяным, пустым пространством. В нём эхом отдавались слова Ани: "Твоё тело". Они звучали тише, приглушённые адреналином и необходимостью держать лицо, но они были. Как радиационный фон после взрыва. Невидимый, но пронизывающий всё.

После встречи были рукопожатия, обмен визитками, уверения в "начале прекрасного сотрудничества". В лифте, спускаясь вниз, Соня молчала. Только когда они сели в машину и двери захлопнулись, отрезав их от внешнего мира, она выдохнула:

– Молодец. Справился. Они клюнули.

Лев не ответил. Он смотрел в окно на мелькающие улицы. Продукт отключился. Остался только он — человек с ледяной пустотой внутри.

– Заблокируешь номер сестры окончательно? – спросила Соня, заводя двигатель.

– Нет, – тихо, но чётко сказал Лев.

Она бросила на него быстрый взгляд, но не стала настаивать. В её плане была следующая фаза.

Они приехали в его квартиру. Это было частью расчёта. Он должен был быть на своей территории, но она контролировала пространство разговора. Она прошла внутрь, сняла туфли, не спрашивая, и села на его диван, заняв центральное место. Лев остался стоять у окна, спиной к городу.

– Садись, – сказала она.

Лев сел в кресло напротив. Между ними был низкий столик из чёрного стекла — идеальная переговорная дистанция.

Соня не стала тянуть. Она не кричала, не плакала, не пыталась давить эмоциями. Она открыла свою кожаную папку — он даже не заметил, когда она её взяла, — и положила её перед собой, хотя внутри не было бумаг. Это был жест. Ритуал начала серьёзного разговора.

– Давай разберём ситуацию по пунктам, – начала она. Её голос был ровным, аналитическим, как у врача, объявляющего диагноз. – Пункт первый: медицинский. Твоему отцу нужна пересадка печени. Теоретически ты, как родственник, — потенциальный донор. Практически операция по изъятию части печени — это не удаление аппендицита. Это серьёзная полостная операция. Риск осложнений — от инфекций до тромбоза. Период полной реабилитации — минимум три месяца. Частичной — до полугода. В течение этого времени физические нагрузки, стресс, ненормированный график — под запретом.

Она сделала паузу, давая ему время впитать сказанное. Лев молчал, глядя на неё.

– Пункт второй: профессиональный. Наше шоу находится на старте. Мы только что заключили контракт с крупным спонсором. Осенний сезон — это наше всё. Если ты выпадаешь сейчас, мы не просто теряем ведущего. Мы теряем лицо проекта. Ты — бренд, Лев. Бренд, который только начали раскручивать. Если бренд исчезает с экранов на полгода, он перестаёт быть брендом. Его забывают. Твоё место займут другие. Голодные, амбициозные, без "семейных обстоятельств". Я не смогу его удержать. Никакими связями. Телевидение — это погоня за актуальностью. Ты перестанешь быть актуальным.

Она сложила руки на коленях. Её поза была открытой, но абсолютно неуязвимой.

– Пункт третий: финансовый. Твой контракт предусматривает выплаты за съёмки. Нет съёмок — нет денег. Больничный такого рода покрывает лишь мизерную часть. Ты погрязнешь в долгах по этой самой квартире, по всем своим новым привычкам. Частные клиники, лучшие врачи для отца — всё это стоит денег. Очень больших. Денег, которых у тебя не будет, если ты сойдёшь с дистанции.

– Я могу… – начал Лев, но Соня мягко его остановила.

– Пункт четвёртый: репутационный. История "телезвезда жертвует частью себя ради отца-алкоголика" красиво смотрится в каком-нибудь социальном ролике. Для карьеры на развлекательном телевидении — это смерть. Тебя превратят в героя трагедии. Ты перестанешь ассоциироваться с успехом, с лёгкостью, с тем самым "новым телевидением". Ты станешь грузом. Жалким, тяжёлым, неформатным. Имидж, который мы строили три года, рассыплется в прах.

Она откинулась на спинку дивана, закончив презентацию. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города за стеклом.

– Это не эмоции, Лев, – сказала она наконец, и её голос приобрёл итоговую, стальную окраску. – Это факты. Риски. Просчитанные вероятности. Если ты ляжешь под нож, ты выбываешь из игры. Минимум на год. А на телевидении год — это вечность. За год меняются тренды, команды, продюсеры. За год рождаются и умирают десятки проектов. Ты станешь никем. Прошлым. Историей о том, как "подающий надежды парень закопал свой талант в провинциальной больнице".

Слово "никем" она произнесла с особой, режущей чёткостью. Не как оскорбление, а как диагноз. Как приговор.

– И я, – продолжила она, глядя ему прямо в глаза, – не могу быть с никем. Моя жизнь, мои планы, мои инвестиции — всё связано с тобой как с перспективой. Как с активом. Если актив обесценивается, его нужно списывать. Это бизнес. И наша с тобой жизнь, наш союз — это тоже бизнес. Самый важный проект. Я вложила в тебя слишком много, чтобы позволить тебе совершить самоубийство.

Она встала, подошла к окну и остановилась рядом с ним, не касаясь. Смотрела на тот же город.

– Выбери, Лев. Но выбирай трезво. Не сердцем, которым, кажется, ты не особо и пользуешься в этой ситуации. А головой. Ты можешь поехать туда, стать донором, превратиться в больного человека со шрамом во всю грудь и с нулевым балансом на счетах. Или ты можешь остаться здесь. Быть тем, кем стал. Зарабатывать. И решить проблему отца деньгами. Наймём лучших гепатологов, перевезём его в московскую клинику, найдём платного донора — в конце концов, всё продаётся и покупается. Да, это будет дорого. Но ты сможешь это оплатить, только оставаясь в строю. Только будучи кем-то.