Волков: Мой худший страх

Глава 9.

Рюкзак был слишком большим и неуместным. В Москве он сошёл бы для поездки на дачу или в спортзал — модный, чёрный, с кучей карманов непонятного назначения. Здесь, в переполненном автобусе, он выглядел чужеродным, глупым пятном. Лев прижимал его ногами к сиденью, чувствуя запах дорогой кожи, ещё не выветрившийся после московского бутика. Этот запах в клубах пара от мокрых курток и в кисловатом дыхании дремлющих людей казался почти вызывающим.

Он ехал домой. После той ночи, после бизнес-плана Сони, после нескольких дней внутренней капитуляции что-то всё-таки сломалось. Не благородство и не чувство долга. Что-то более примитивное и неотвязное — страх будущего, в котором он станет человеком, способным вот так, холодно, подписать смертный приговор. Пусть даже косвенный.

Он позвонил Ане. Сказал, что приедет. Соня, узнав, не кричала. Она сказала только:

– Ты совершаешь ошибку, из которой, возможно, не будет выхода. Я подожду до понедельника. Если ты не вернёшься к понедельнику — считай, что мы закончили.

И положила трубку.

И вот он здесь. В самолёте хотя бы можно было отгородиться кожаным креслом и стюардессой с кофе. Он хал не вперёд, к новым горизонтам, а назад, домой. В обратную сторону от успеха.

Автобус был старым, с вытертой до ниток обивкой сидений, с заляпанными чем-то стёклами. Народу — битком, но Льву удалось найти место. Напротив сидел мужик лет пятидесяти в потрёпанной телогрейке, пахнущий потом. Он без стеснения разглядывал Льва с ног до головы: дорогие кроссовки, узкие джинсы, футболка и анорак, стоивший, наверное, как ползарплаты этого мужика.

Рядом с Львом, прижавшись к окну, дремала бабка в платке, из её сетки-авоськи торчал хвост чёрного хлеба. В проходе стояли, раскачиваясь в такт движению, парни в спортивных костюмах, громко споря о чём-то. Пахло сигаретами, перегаром, тушёнкой из открытой консервной банки, которую кто-то ел через несколько рядов.

Лев чувствовал себя дикарём, заброшенным в чужую, враждебную цивилизацию. Или, наоборот, слишком цивилизованным человеком, попавшим в мир, от которого он отвык. Каждый звук резал слух: хриплый смех, плач ребёнка, скрежет колёс. Он привык к другому фону — приглушённым разговорам в ресторанах, электронной музыке в клубах, ровному гулу студийной аппаратуры. Это был шум жизни, которой он больше не принадлежал и принадлежать не хотел.

Он вытащил телефон — новенький Сони Эриксон. В Москве это был знак статуса. Здесь — бесполезная игрушка, если не будет ловить связь. Он попытался зацепиться за что-нибудь знакомое, отгородиться. Вспомнить план переговоров с "Солнечным соком". Но мысли упрямо уползали в сторону. Он думал о том, что ему придётся спать в своей старой комнате. Что в квартире будет пахнуть болезнью. Что он увидит отца — не фотографию, не воспоминание, а живого, но умирающего человека. И что этот человек может потребовать от него то, чего Лев боялся больше всего.

Мужик напротив крякнул и спросил хриплым голосом:

– Малец, а часики-то на руке настоящие?

Лев вздрогнул и машинально прикрыл руку рукавом.

– Часы? Да… обычные.

– Не похожи на обычные, – мужик усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. – В столицу, значит, прорвался? На заработки?

– Я… я там живу.

– Ага, – мужик кивнул, словно всё понял. – Живёшь. А обратно-то зачем? Небось, к родичам. Больные они у тебя, поди?

Льва бросило в жар. Этот взгляд, этот бесцеремонный интерес были вторжением. В Москве личное пространство считалось чем-то само собой разумеющимся. Здесь его просто не существовало.

– Да, – коротко сказал он.

– Я так и думал, – мужик закурил самокрутку, не спрашивая разрешения. Дым потянуло едкой струёй прямо в лицо Льву. – Все вы, сбежавшие, обратно только так и возвращаетесь — или родители помирать, или наследство делить. А сами тут жить не останетесь. И правильно. Здесь жизни нет. Кончилась она.

Лев отвернулся к запотевшему окну. За стеклом тянулись унылые пейзажи: промозглые поля, облезлые леса, покосившиеся сараи, редкие деревеньки с тёмными, слепыми окнами. "Здесь жизни нет". Эти слова легли точно поверх его собственных, невысказанных мыслей. Он бежал именно от этого — от безнадёги, серости, провинциальной тоски. И теперь возвращался в её самое сердце. Добровольно.

Бабка рядом проснулась, кряхтя полезла в свою сетку, достала хлеб и банку с чем-то похожим на сало, принялась есть. Лев вдруг почувствовал голод, но мысль о том, чтобы купить что-нибудь в местном буфете, вызывала отвращение. Он представлял липкие прилавки и варёные сосиски серого цвета.

В голове всплывали обрывки фраз Сони. Она была права. Он ехал в мир, где его деньги, статус, вся его московская "крутость" ничего не значили. Где судили не по контрактам, а по тому, приехал ли ты вовремя и готов ли к жертве. Он чувствовал себя беззащитным, сброшенным с вершины обратно в болото.

Поезд остановился на какой-то станции, и в вагон ввалилась новая толпа.

Молодой парень в камуфляжной куртке, явно из армии, с тяжёлым вещмешком протиснулся и сел на подлокотник рядом со Львом, придавив его плечом.

– Подвинься, братан, – буркнул он, не глядя.

Лев молча подвинулся, прижался к спинке. От парня пахло дешёвым табаком и глухой агрессией.

Лев закрыл глаза. Он пытался представить себя в студии, под софитами, снова почувствовать уверенность и контроль. Но образы не приходили. Вместо них возникло лицо Ани — таким, каким оно было в последний раз, пять лет назад: подросток с огромными, испуганными глазами.

Он открыл глаза. За окном уже темнело. Фонари редких станций мелькали, как жёлтые глаза. Он ехал в темноту. И буквально, и внутри себя.

Кондукторша, пожилая женщина с обветренным лицом, проходя по вагону, крикнула:

– Конечная! Прибытие через пять минут!

Вот он, город, вычеркнутый им из биографии. Мужик напротив докурил самокрутку, растоптал окурок о грязный пол и спросил:

– Ну раз ты сюда, то точно к родне. Там у нас полгорода либо помирает, либо спивается. Другого занятия не осталось.