Волков: Мой худший страх

Глава 10.

Лев стоял, переводя дух, чувствуя, как нелепо выглядит его модный рюкзак на фоне потрёпанных чемоданов и авосек. Он машинально искал глазами такси, но увидел лишь пару "жигулей" с запотевшими стёклами и водителей, курящих прямо в салоне.

И тогда он увидел её.

Аня стояла у столба, под самым жёлтым фонарём. Она не махала, не пробивалась сквозь толпу. Она просто стояла и смотрела на него. В её позе не было ни ожидания, ни радости. Была лишь холодная, измученная концентрация, как у часового на посту.

Лев сделал шаг в её сторону. Ноги были тяжёлыми после пяти часов сидения в духоте. Он подошёл ближе. И только тогда смог разглядеть её как следует.

Это была не та Аня. Не пятнадцатилетняя девочка в растянутом свитере, провожавшая его со слезами. Перед ним стояла молодая женщина. Худая до резкости, в простой чёрной кофте и в джинсах, которые висели на ней, как на вешалке. Волосы, тёмные, как у него, были стянуты в тугой, небрежный хвост. Лицо — бледное, с резко очерченными скулами и огромными тёмными глазами. В этих глазах не было ничего детского. Только усталость. Такая глубокая, что казалось, она въелась в саму радужку. И в них не было ни капли тепла при виде брата.

Она медленно окинула его взглядом с ног до головы. Этот взгляд был физически ощутим. Она скользнула взглядом по его одежде и лицу. Лев поежился. Сестра изучала его, как биолог изучает новый, странный вид насекомого. И когда её взгляд наконец встретился с его, она не улыбнулась, не кивнула. Она сказала первое, что пришло в голову. Фраза прозвучала тихо, ровно, без интонации, но от этого врезалась в сознание Льва острее крика.

– Ты точно мой брат?

Он остолбенел. Не от обиды — от шока. От абсолютной, ледяной чуждости, которая вдруг возникла между ними, как стеклянная стена.

– Аня… – начал он, но голос сломался.

– Нам пора, – перебила она, уже отводя взгляд, словно рассмотрела всё, что хотела. Она повернулась и пошла к выходу со станции, не проверяя, идёт ли он за ней.

Лев, оглушённый, поплёлся следом.

– Такси вызвать? – спросил он, доставая телефон.

– Денег не жалко? – бросила она через плечо и вышла на улицу. – Прогуляемся.

Он молча последовал за ней. Они шли по знакомым с детства, но таким чужим улицам. Лев смотрел по сторонам с чувством, близким к антропологическому интересу — интересу исследователя к чужой культуре. В его памяти город был чёрно-белым, облупленным, застывшим в конце девяностых. Сейчас… сейчас в нём появилось что-то новое, но от этого не менее уродливое.

Яркие, кричащие вывески. "Салон связи "Европа"" с плакатами на стекле. "Магазин диванов "Империя"" в бывшем продуктовом. Кафе "У Юры" с пластиковыми столиками за запотевшим стеклом. Две новые аптеки через дорогу друг от друга. И повсюду — спутниковые тарелки, как грибы после дождя, на балконах хрущёвок.

– Что, – выдавил наконец Лев, ломая тягостное молчание, – жизнь-то налаживается? Вид-то повеселее.

Она шла чуть впереди, не оборачиваясь.

– Для кого как, – её голос донёсся, приглушённый шумом редкой машины. – Для нас — нет.

Он не стал спрашивать, что значит "для нас". И так было ясно. Он ускорил шаг, поравнялся с ней.

– Как он?

– Жив, – ответила она, и в этом слове была целая вселенная боли, злости и усталости. – Пока. В больнице. У него асцит. Это когда…

– Я знаю, что это, – резко перебил он. Ему не нужно было, чтобы сестра, не доучившаяся на бухгалтера, объясняла ему медицинские термины. Он читал – попросил секретаршу найти ему информацию.Всё было не так страшно. Можно лечить.

– Ага, – она фыркнула, словно поймав его мысль. – Знаешь. Ну и хорошо.

Они свернули в знакомый двор — пятиэтажки, обшарпанные, с облупившейся краской. Детская площадка, покосившаяся, с ржавыми качелями. Лев почувствовал, как сердце ёкнуло — не от ностальгии, а от панического желания оказаться где угодно, только не здесь. Этот двор был материальным воплощением всего, от чего он сбежал.

– Константин помогает, – вдруг сказала Аня, когда они подходили к подъезду. Она произнесла имя так, будто оно должно было что-то значить для Льва.

– Кто?

– Врач. Он его ведёт. Хирург. Очень хороший человек, – в её голосе впервые за вечер прозвучали живые нотки. Что-то вроде защиты, даже гордости.

– Ага, – теперь его очередь бросить короткое "ага". В его московском мире "хорошие люди" не были категорией. Были полезные, перспективные, опасные. "Хорошесть" не котировалась.

Она открыла тяжёлую, скрипучую дверь подъезда. Запах. Тот самый запах детства — сырости, капусты, кошачьей мочи и старого линолеума. Он ударил в ноздри, и Лев чуть не задохнулся. Он шёл за Аней по лестнице, освещённой одной тусклой лампочкой на третий этаж, и ловил себя на мысли, что поднимается в свою прошлую жизнь, как в тюремную камеру.

На их этаже горел свет. Дверь в квартиру была приоткрыта.

– Заходи, – сказала Аня, пропуская его вперёд. – Только разувайся. Полы я сегодня мыла.

Лев переступил порог и остановился как вкопанный. Запах лекарств. Сладковатый, тошнотворный запах болезни, смешанный с запахом старого паркета, пыли и чего-то кислого — может, немытой посуды, может, мокрых тряпок. Свет в прихожей горел тускло, обои, некогда светлые, пожелтели и отклеились по углам.

Аня прошла мимо него, сняла пуховик, повесила на гвоздь.

– Иди спать.

Лев снял куртку, неуклюже пытаясь найти, куда её повесить. Снял кроссовки — они ярко-белыми пятнами легли на потёртый, но чистый половик. Он чувствовал себя гигантом в этой тесной, низкой прихожей, полной теней.

Он толкнул дверь в свою бывшую комнату. Комнату подростка. Плакатов на стене не было, остались лишь жёлтые пятна на обоях и следы скотча. Кровать — та самая, стол тоже. На полке — его старые книги, покрытые слоем пыли. Комната пахла затхлостью и чужим горем.

Он сел на кровать. Она жалобно скрипнула под ним. Он опустил голову в ладони. В ушах стоял гул от тишины — не московской, наполненной отдалённым шумом магистралей, а провинциальной, абсолютной, давящей. Её прерывало лишь тяжёлое, хриплое дыхание из соседней комнаты.