Волков: Мой худший страх

Глава 11.

Утро в больнице началось с того, что Аня молча встала, сварила какую-то кашу и, склонившись над плитой, сказала:

– Нужно поговорить с Константином. Поедешь со мной.

Лев, не спавший почти всю ночь на скрипучей кровати под тонким, застиранным одеялом, кивнул. Умывался он холодной водой, которая совсем не подарила ему такое желаемое чувство бодрости. Липкое, тягучее ощущение нереальности никуда не делось.

Дорога в больницу была немой. Аня шла быстрым, привычным шагом человека, который проходит этот маршрут каждый день. Лев плёлся следом. Его московские кроссовки скользили по мелкому песку и пыли, поднятой с растрескавшегося асфальта. Было душно, воздух стоял тяжёлый, пах нагретым бетоном и выхлопами редких маршруток. Город при дневном свете выглядел ещё беспощаднее. Не крикливыми вывесками, а общей атмосферой усталости за дешёвыми новыми фасадами. Трещины в асфальте, облезлые подъезды, лица прохожих — замкнутые, выгоревшие, без любопытства.

Больница встретила их волной знакомого со вчерашнего вечера запаха — хлорка, лекарства, человеческое тело, столовская еда. Здесь он был плотнее, гуще, почти осязаемый. Из приоткрытых окон тянуло тёплым воздухом и пылью. Аня, не моргнув, прошла мимо вахтёрши, кивнула знакомой медсестре. Лев чувствовал себя чужим и одновременно слишком заметным — неправильно одетым, слишком чистым, словно пришедшим из другого слоя жизни.

– Жди здесь, – сказала Аня, указав на скамейку у окна в длинном, пустом коридоре. – Я найду Константина. Сначала с ним поговорим.

Она ушла, её шаги затихли за поворотом. Лев остался один. Он сел на скамейку — тёплую, липкую от старого лака. Перед ним была дверь в палату номер 3. Просто цифра, неровно выведенная синей краской. За ней лежал его отец. Человек, которого он не видел… сколько? Семь лет.

Лев смотрел на дверь, и ноги отказывались ему подчиняться. Он выходил в прямой эфир, говорил на камеру, зная, что его смотрят тысячи. Но войти в эту деревянную дверь с облупившейся краской было страшнее. Он вытащил телефон. Экран пустой. Соня не писала. Мир по ту сторону двери и мир по эту разделяла не просто стена. Целая пропасть.

Послышались лёгкие, быстрые шаги. По коридору шла медсестра. Молодая, в слегка великоватой форме, с собранными светлыми волосами. В руках — металлический лоток, прикрытый салфеткой. Лицо сосредоточенное, взгляд направлен внутрь себя. Поравнявшись со скамейкой, она скользнула по нему взглядом — коротким, профессиональным. Задержалась на лице, словно увидела что-то знакомое — страх, растерянность, вину.

– Здравствуйте, – кивнула она, не останавливаясь.

Голос был тихий, чёткий. Она подошла к двери под номером семь, свободной рукой открыла её и вошла внутрь, придерживая дверь плечом.

Лев замер. Дверь осталась приоткрытой — щель в пол-ладони. Оттуда потянуло тем же запахом, но более густым, личным. И донёсся звук — прерывистое, хриплое дыхание.

Он не помнил, как встал. Не помнил, как сделал несколько шагов. Он оказался у двери. Рука сама потянулась к ручке. Он заглянул внутрь.

Палата. Две койки. У окна — пусто. А у стены…

Лев застыл на пороге, и мир сузился до одного образа.

На кровати, под серой больничной простынёй, лежал скелет, обтянутый жёлтой, восковой кожей. Это был уже не человек, а злая пародия на него. Лицо ввалившееся, щёки провалены, нос заострился, стал почти клювом. Губы — сухие, потрескавшиеся, с синеватым оттенком. Кожа — цвета грязного воска, с желтушным, болезненным отливом, местами покрытая тёмными пятнами.

Но страшнее всего были глаза. Они были открыты. Смотрели в потолок. В них не было ничего — ни боли, ни мысли, ни упрёка. Только мутная, белёсая пустота.

Взгляд уставшего пса, которого привезли на усыпление. Полная капитуляция.

Это был его отец. Виктор Петрович Волков. Человек, который когда-то подбрасывал его к потолку, смеясь. Который учил забивать гвозди. Который, пьяный и разбитый, всё равно пришёл на его школьный выпускной. И теперь — этот жёлтый, высохший остаток на больничной койке.

По спине побежали мурашки. Не от жалости — от ужаса. От животного, физиологического отвращения, смешанного со страхом. Страхом того, что когда-нибудь и он может закончить так же. Здесь. В этом городе. В этой палате.

И чтобы отгородиться, чтобы вернуть себе хоть какую-то опору, он надел маску. Ту самую, циничную, защитную, которую носил в Москве в трудные моменты.

Он сделал шаг в палату. Голос прозвучал чужим, нарочито бодрым, почти издевательским:

– Ну что, герой? Допился-таки до ручки?

Медсестра обернулась. Она стояла у тумбочки, готовя укол. В её лице не было осуждения. Только короткая, острая боль — будто эти слова ударили не больного, а её. Она опустила глаза.

А отец даже не повернул головы. Его мутные глаза продолжали смотреть в потолок. Только веки дрогнули. Из полуоткрытого рта вырвался хриплый, булькающий звук, не похожий ни на слово, ни на стон. И снова тишина.

Она была страшнее крика и упрёков. В ней было сказано всё: ты опоздал. Ты чужой. Я уже там, куда тебе ещё идти.

Лев почувствовал, как маска трескается. Цинизм оказался бесполезным. Он стоял, униженный и бессильный, и понимал, что никакие деньги и связи не способны отменить увиденное.

Медсестра подошла к койке.

– Виктор Петрович, – сказала она мягко. – Повернёмся немного. Нужно сделать укол.

Её руки в тонких перчатках бережно коснулись его плеча. Она начала поворачивать его на бок, и Лев увидел, как легко поддаётся это тело, как кожа на спине, покрытая багровыми пролежнями, натягивается на рёбра.

Лев не выдержал. Отступил. Потом ещё шаг. Развернулся и вышел в коридор. Дверь тихо закрылась за ним, отрезая запах, вид и эту тишину. Он прислонился к тёплой стене, закрыл глаза. В ушах звенело. Перед глазами стояло жёлтое лицо. Он дышал ртом, коротко и неровно.

Он думал, что увидит больного, но живого отца. Что они поговорят. Что он сможет хоть что-то сказать. Теперь стало ясно — говорить было не с кем. Тот человек, перед которым он чувствовал вину, уже ушёл. Осталась только оболочка, доживающая свои дни. И требующая от него не слов и не денег, а чего-то куда большего.