Волков: Мой худший страх

Глава 14.

Ординаторская осталась за спиной, но холод от кафельных стен и безжалостная логика Константина въелись в Льва глубже, чем шок от приезда в родной город. Он шёл за Аней по длинному больничному коридору, и каждый её шаг отдавался в висках ударом молотка. Она не вела его к выходу. Свернула в маленький, глухой уголок — помещение для хранения чистого белья, пахнущее порошком и пылью. Задвинула защёлку на двери и повернулась к нему.

В тесном пространстве между стеллажами с простынями её лицо казалось высеченным из камня. В глазах не осталось и намёка на ту девочку, которую он помнил. Только озлобленная, измученная решимость.

– Ну? – односложно бросила она.

Лев опёрся о холодный металл стеллажа. Ему нужно было время. Воздуха. Но здесь воздуха не было.

– Аня, это же… это не таблетку выпить. Это часть органа! – его голос сорвался на высокой ноте. – Мне потом с этим жить! Полгода, год восстановления! Это же инвалидность, в конце концов!

Она не моргнула.

– А он уже инвалид! – её слова вылетели, как плевок. – Ты в палате был? Видел? Он уже не человек, Лев! Он — боль, разлитая по кровати! Он даже в туалет сам сходить не может! Ты хочешь, чтобы через месяц он стал трупом? Чтобы его в чёрном мешке вынесли? Ты этого хочешь?

– Не кричи на меня! – огрызнулся он, но в голосе была слабина. Слабина человека, который понимает, что морально неправ, но цепляется за свою шкуру.

– Я не кричу! Я спрашиваю! – она сделала шаг вперёд, её лицо оказалось в сантиметрах от его. От неё пахло больничным кофе и безысходностью. – Ты согласен сдавать анализы? Да или нет?

Их ссора была уродливым, жестоким торгом. Валютой в нём была не деньги. Валютой была вина. Валютой был долг — долг крови, долг сына, который он игнорировал все эти годы. И валютой была жертва. Жертва, которую от него требовали принести не герою, а тому самому человеку, который когда-то сломал их детство.

Перед глазами поплыли обрывки памяти, грязные и острые, как битое стекло.

“Ему четырнадцать. Мама в больнице. Он приходит из школы, а отец уже пьян. Сидит на кухне, перед ним пустая бутылка и полная пепельница. Глаза мутные.

– Пап, я Аню из школы забрал, она ужинать хочет.

Отец поднимает на него взгляд, долгий, немигающий. Потом бормочет: – Сами как-нибудь. – И опускает голову на стол.

Лев ведёт девятилетнюю Анечку на кухню. Ставит на стол хлеб, палку колбасы. – Ешь. – Сам пытается сварить макароны. Кастрюля убегает, вода заливает конфорку, вонь гари.

Аня плачет. Отец храпит, уткнувшись в стол. Лев хочет разбить ему голову об эту бутылку. Но вместо этого моет пол, укладывает сестру спать, сидит рядом, пока та не заснёт, всхлипывая. Он ненавидит отца лютой, детской ненавистью. И клянётся себе:

– Я никогда не стану таким. Я уеду. И её заберу.”

“ Похороны матери. Чёрное платье Ани, слишком большое для неё. Она жмётся к нему, маленькая и хрупкая. Отец стоит в стороне, в не первой свежести костюме, и смотрит в гроб с каменным лицом.

После кладбища они возвращаются в пустую квартиру. Отец идёт на кухню. Лев слышит, как открывается бутылка. Он закрывает дверь в комнату Ани, включает ей мультики. Сам садится на пол у двери, прижимается лбом к косяку и затыкает уши, чтобы не слышать пьяного бормотания и звон посуды из кухни.

Он не плачет. Он злится. Злится на маму, что она умерла. На отца, что он сдался. На весь мир.

И снова клянётся:

– Я уеду.”

“Армия. Ему кажется, это выход. Он возвращается через год, повзрослевший, с тугим рубежом на плече от неуставных отношений. Дома — та же вонь, та же грязь.

Аня, теперь уже подросток, худющая, с испуганными глазами, готовит на кухне. Отец… отец пытается. Он почти трезвый. Устроился дворником. Говорит Льву, с трудом встречаясь глазами: – Сын… прости. Держаться надо.

И Лев верит. Месяц помогает по дому, ремонтирует кран, ведёт Аню в кино. Он даже думает: “Может, не надо уезжать?”
А потом отец срывается. Приносит расчёт, приносит домой бутылку. И всё начинается снова.

Только теперь Аня не плачет. Она смотрит на отца с холодным, недетским презрением. Лев понимает: обещание, которое он дал себе, — забрать её, он не сдержит. Ему не хватит сил тянуть на себе и себя, и её, и этого вечно падающего в пропасть человека. Он должен бежать. Один. И он уезжает в Москву, на подготовительные курсы, с чувством облегчения и всепоглощающим стыдом, что его тошнит в поезде.”

– Ты знаешь, что он сделал с нами? – выдохнул Лев, глядя на сестру сквозь пелену воспоминаний. Голос стал хриплым. – Ты помнишь, как мы жили? Как я тебя кормил, потому что он был в отключке? Как я боялся, что он нас обоих запрёт пьяных в квартире и устроит пожар? Он испортил нам жизнь, Аня! Он сломал маму, а потом и нас!

– А я что, не помню? – её лицо исказилось гримасой боли и ярости. – Я помню каждую его пьяную рожу! Каждую разбитую тарелку! Помню, как ты собрал вещи и уехал, а меня оставил с ним! Ты думаешь, мне легко сейчас за него держаться? Я его ненавижу каждый день! Каждый раз, когда мою его говно, ненавижу! Но он умирает, Лев! И ненависть ничего не меняет! Только ты можешь это изменить!

– Почему я?! – взорвался он. – Я что, виноват, что он такой! Я же помогал вам!

– Ты откупался! – она крикнула ему в лицо. – Ты затыкал нам рот этими деньгами, чтобы не чувствовать себя сволочью! А я одна! Я одна таскала его по больницам, я одна выбивала льготы, я одна слушала, как он ночью блюёт кровью! Ты не представляешь, каково это! А теперь, когда нужна не бумажка из банка, а реальная помощь, ты начинаешь ныть!

Она отвернулась, схватившись за край стеллажа так, что костяшки пальцев побелели. Плечи затряслись, но она не заплакала. Словно все слёзы давно уже выплаканы, высушены жгучей злостью.

– Ты знаешь, что самое смешное? – прошипела она, не оборачиваясь. – Что я сейчас за него сражаюсь. За того самого человека, которого ты ненавидишь. Может, потому что я никуда не сбежала. Я видела, во что он превратился, не по фотографиям. Я видела, как он пытался и как снова падал. И теперь я вижу, как ему больно и страшно. И мне его жалко. Да, жалко, чёрт возьми! А тебе — нет. Тебе жалко только себя. И свое драгоценное московское будущее.