Волков: Мой худший страх

Глава 15.

После ссоры с Аней Лев почувствовал себя опустошённым, будто выпотрошенным. Слова сестры висели в воздухе тяжёлым, удушающим облаком: "Скажи прямо: "Я не хочу резать себя ради него. Пусть сдохнет". Он не мог этого сказать, но и не находил в себе ничего, что противостояло бы этой правде. Осталась лишь нервная, животная потребность связаться с привычной реальностью — с Соней. Она была мастером "решения проблем". Может, найдёт выход?

В кармане его телефон показывал одну палочку, которая исчезала, стоило ему отойти от окна. Больничные стены, казалось, поглощали сигнал, как и всё остальное. Он вышел в коридор и увидел дежурную медсестру — не Веронику, а пожилую женщину с усталым лицом. Она что-то записывала в журнал.

– Извините, – голос его звучал хрипло. – Можно воспользоваться телефоном? Мобильный почти не ловит. Мне срочно нужно в Москву.

Сестра подняла на него глаза, оценивающе взглянула на его дорогую, но помятую одежду.

– Межгород дорогой, – сказала она спокойно. – И недолго.

– Я оплачу, – поспешно сказал Лев, доставая из кошелька пару купюр. Он положил её на стойку. Сестра молча кивнула к аппарату на стене в нише — старому дисковому телефону цвета слоновой кости.

Лев подошёл, снял трубку. Пахло пылью и старым пластиком. Он набрал номер Сони, слушая протяжные, трескучие гудки. Сердце бешено колотилось. Ему нужно было услышать её голос — холодный, рациональный, вне этой больничной лихорадки.

– Алло? – её голос прозвучал чётко, будто она была в соседней комнате, а не за тысячу километров.

– Соня, это я.

– Лев. Наконец-то. Я уже начинаю волноваться. Как там твоя… ситуация? – В её голосе не было ни капли эмоций. Только деловой интерес.

Лев приглушил голос, отвернувшись к стене.

– Ситуация… хуже некуда. Они говорят, что я — идеальный донор. По анализам. Отец в реанимации, ему действительно нужна пересадка.

– Я так и думала, – сказала Соня, и в её голосе послышались нотки подтверждения собственной правоты. – На тебя давят.

– Это не просто давление, Соня… – он понизил голос до шёпота. – Это… я видел его. Он уже почти труп. А Аня… она…

– Лев, слушай меня внимательно, – перебила она, её голос стал командным, с привычной интонацией. – Ты сейчас в эмоциональной яме. Это понятно. Но решения нужно принимать головой. Первое: никаких согласий на операцию здесь и сейчас. Никаких подписей. Ты должен выиграть время.

– Как? – тупо переспросил Лев.

– Контроль над ситуацией, милый. Ты говоришь им: "Я готов рассмотреть возможность донорства, но только после консультации со специалистами федерального уровня. Я настаиваю на независимой экспертизе и поиске лучшей клиники, возможно, в Москве". Ты ставишь условия. Берёшь инициативу в свои руки. Ты не пациент, ты — лицо, принимающее решение.

Лев слушал, и её слова, такие привычные в московских переговорных, здесь, в больничном коридоре, звучали как безумие. "Контроль над ситуацией". Какое тут, к чёрту, лицо? Какой контроль, когда от тебя требуют кусок печени?

– Они не пойдут на это, – пробормотал он. – Они говорят, времени нет.

– У времени всегда есть цена, – парировала Соня. – И это — деньги. Ты предлагаешь оплатить срочную консультацию профессора из Москвы. Перевод в частную клинику. Создаёшь видимость движения, а сам выигрываешь неделю-две. За это время может случиться всё что угодно: состояние отца стабилизируется, может найтись другой донор. Или, – она сделала многозначительную паузу, – станет ясно, что любые вмешательства бессмысленны. Вопрос снимет сам себя.

Лев почувствовал холодок в животе. Она говорила о смерти отца как о благоприятном исходе. Как о решении бизнес-задачи.

– Соня, я не могу…

– Ты должен. Подумай о проекте. О "Солнечном соке". Они ждут тебя. Ты выпадешь сейчас — и всё, Лев. Всё, что мы строили. Ты станешь героем местной газетёнки и нищим инвалидом. Это тебе нужно? Скажи им то, что я сказала. Скажи сегодня. Завтра мы начнём искать врачей. Я уже сделала пару звонков.

В её голосе звучала непоколебимая уверенность, такой чёткий план, что Лев, вопреки всему, почувствовал слабый прилив надежды. Может, она права? Может, есть способ не рубить с плеча? Не становиться мучеником? Выиграть время, чтобы всё как-то рассосалось?

– Хорошо, – сдался он. – Хорошо, я попробую.

– Не "попробую". Сделаешь. И позвони мне вечером с нормального телефона. Держи ухо востро. И помни: ты не один. У тебя есть я. А у нас есть план.

Она положила трубку. Лев медленно опустил свою. Ладонь была влажной. Он обернулся, чтобы поблагодарить медсестру, и застыл.

В двух метрах от него, прислонившись к стене, стояла Аня. Она пришла, видимо, пока он говорил, и замерла, слушая. На лице не было ни злости, ни обиды. Было полное, абсолютное недоумение. Так смотрят на человека, заговорившего на неизвестном языке.

Он видел, как её мозг пытался обработать услышанное. Для неё, которая пять лет билась в этой реальности — с конкретной болью, рвотой, пролежнями, анализами — эти слова были лишены смысла. Это был язык с другой планеты. Планеты, где люди не умирают, а становятся "неблагоприятными исходами". Где любовь и долг заменяются "принятием решений" и "управлением ситуацией".

Они смотрели друг на друга через внезапно возникшую пропасть. Лев чувствовал себя пойманным с поличным. Не на предательстве, а на чём-то более глубоком — на принадлежности к чужому, враждебному племени.

– Аня… – начал он.

Она не дала договорить. Медленно покачала головой, не отрывая взгляда. Потом, не сказав ни слова, развернулась и пошла прочь. Её шаги были тихими, но каждый отдавался в тишине коридора, как удары молота по хрусталю. Она уходила в свой мир, где не было "нарративов", а были только хрипы умирающего в палате номер семь и невыносимая тяжесть ожидания.

Лев остался стоять у чужого телефона, сжимая в руке потную трубку. План Сони, минуту назад казавшийся соломинкой, теперь выглядел жалкой, циничной игрой. Играть в неё здесь, где пахло смертью, было кощунством. Но и отказываться… означало признать, что другого плана у него нет. Кроме одного. Того, на который не хватало духа.