Волков: Мой худший страх

Глава 16.

Лев сидел за своим старым школьным столом. Перед ним мерцал экран ноутбука — единственный портал в нормальную жизнь. Соня подарила — необходимость для работы.

Он пытался работать. Точнее, должен был работать. В папке на столе лежали наброски сценариев для следующих выпусков «Отцов и детей». Соня прислала их на почту с пометкой «СРОЧНО. Правки до понедельника». Там были стандартные конфликты: сын-хиппи мечтает уехать в Индию, а отец-военный требует поступления в училище; дочь собирается замуж за иностранца, мать в истерике. Лев разбирал их на экране, ловко находя золотую середину, произнося правильные слова о «понимании» и «диалоге поколений».

Он открыл документ. Начал читать:

«Максим (17 лет): Пап, я не хочу быть как ты! Твоя жизнь — контора, ипотека и серость! Я хочу видеть мир!»

Ремарка: «В глазах Максима — бунт и тоска. Отец смотрит на него с непониманием и обидой».

Лев откинулся на стуле. Пальцы зависли над клавиатурой. Он должен был написать ответ отца. Что-то вроде: «Я тоже хотел видеть мир, сын. Но сначала нужно построить дом, в который ты сможешь вернуться». Глубокомысленно, умиротворяюще.

Он не мог. Строки казались плоской, картонной декорацией. Где была та липкая, удушающая ярость, с которой Аня кричала на него в комнате для белья? Где немое, жёлтое отчаяние в глазах отца? Где его собственный животный страх, сжимающий желудок в комок?

Его шоу было о сказочных конфликтах, красиво разрешавшихся за 45 минут. Здесь же был конфликт без красивого разрешения. Только выбор между двумя видами распада: физическим — для отца, или моральным — для него самого.

Он закрыл документ. Открыл почту. Написал Соне: «Соня, не могу сейчас. Голова не варит. Завтра попробую». Не отправил. Удалил. Она не поймёт. Для неё «голова не варит» — признак слабости, а слабость — непозволительная роскошь.

Он встал, прошёлся по комнате. Она была ловушкой, хранила следы того человека, которым он был до побега: плакаты, книги по философии, старый магнитофон. Он потянулся к полке, снял толстый, потрёпанный альбом в коричневом переплёте. Семейный альбом. Не открывал его лет десять.

Сел на кровать, альбом на коленях. Первые страницы — чёрно-белые, ещё дедовские. Потом цветные, дешёвые, почти советские. Мама молодая, улыбается. Он, малыш, на руках у отца. Отец…

Лев замер на фотографии. Ему лет пять. Пикник в лесу. Виктор Петрович в расцвете сил, широкие плечи в клетчатой рубашке, загорелое лицо, сильные руки. Он смеётся, закинув голову, держит маленького Льва на плечах. Лев тоже смеётся, вцепившись в волосы отца. Солнце, зелень, счастье, запечатлённое на дешёвой фотобумаге.

Он перевернул страницу. Отец учит его кататься на велосипеде, придерживая за седло. Красят забор на даче, оба в майках, забрызганные краской. Отец, уже постаревший, но ещё крепкий, рядом с выпускником школы. Рука на его плече, гордость в глазах.

Лев листал, и с каждой страницей его тошнило сильнее. Не от воспоминаний, а от контраста. От чудовищной метаморфозы, превратившей сильного, смеющегося мужчину в жёлтую, безвольную развалину в больничной палате. Это было не болезнь, а предательство тела.

И тогда накрыло осознание, простое и низменное, что от стыда перехватило дыхание.

Он боялся не за отца. Он давно уже не боялся того человека. Отец его детства умер давно, растворившись в алкоголе и поражении. Лев боялся за себя.

За своё здоровое, двадцатишестиленее тело. За кожу без шрамов. За печень, исправно перерабатывающую алкоголь с московских вечеринок. За будущее, вписанное в этот организм, как операционная система в новый компьютер. Его тело было главным активом. Инструментом для карьеры, наслаждений, жизни, которую он выстроил.

И теперь этот храм хотели разрезать. Вскрыть, как тушу. Изъять часть. Осквернить. Навсегда оставить шрам — не только физический, но и метафизический — отметину жертвы ради человека, который давно это жертвование не заслуживал.

Страх был эгоистичным, до тошноты. Страх биологического вандализма. Страх нарушения целостности. И всё ради чего? Чтобы продлить существование развалины в седьмой палате, которая даже если выживет, останется инвалидом, вечным напоминанием жуткой цены.

Он закрыл альбом, отшвырнул на пол. Фотографии рассыпались. Он сидел, глядя на улыбающиеся лица из несуществующего прошлого, и его трясло: от стыда, ужаса, ясного понимания, что в нём нет ни капли того сыновьего благородства, на которое рассчитывала Аня. Лишь инстинкт самосохранения упитанного, успешного животного, чующего нож.

Он подошёл к зеркалу над комодом. В тусклом свете настольной лампы разглядывал отражение: высокий, подтянутый, с модной стрижкой и дорогим трикотажем. Оболочка безупречна. Внутри — паника, которую не могла унять даже железная логика Сони. Её план был о времени, деньгах, карьере. Эта паника была о плоти. О крови. О боли. О том, что его тело может перестать быть только его.

Он повернулся к окну, за которым спал город его детства, который он ненавидел. И почувствовал: он заперт не в комнате, а в самом себе. В этом красивом, здоровом теле, главной тюрьме и ценности. Ключ к свободе лежал на операционном столе в больнице в семистах метрах отсюда. Чтобы освободиться, нужно было добровольно позволить тело испортить.

Он опустился на колени, начал собирать фотографии. Пальцы дрожали. Складывал кусочки прошлого в альбом, как осколки разбитой вазы, которую никогда не склеить. С каждым снимком страх кристаллизовался, превращаясь в твёрдое решение. Решение не из любви и долга, а из животного, всепоглощающего: «не хочу, чтобы меня резали».

Он вернул альбом на полку. Лёг на кровать, уставившись в потолок. Работать он не мог. Думать о высоком — тоже. Можно было только лежать и ощущать, как под рёбрами справа пульсирует здоровая печень. И представлять, как скальпель рассекает кожу, мышцы, как чья-то рука в перчатке достаёт кусок живой плоти. Его плоти.