Волков: Мой худший страх

Глава 17.

го разбудило ощущение чужого присутствия в комнате. Он открыл глаза. В дверном проеме, освещенная тусклым утренним светом из коридора, стояла Аня. Она была в той же одежде, что и вчера, только еще более помятой. Лицо серое, с землистым оттенком, под глазами — фиолетовые, почти черные тени. Она выглядела не просто уставшей. Она выглядела разбитой, как старый фарфор, который вот-вот рассыплется в пыль.

— Вставай, — сказала она голосом, лишенным всяких интонаций. — Я быстро переоденусь, и пойдем.

Она собиралась вести его в больницу, как и вчера. Как часть своего бесконечного, каторжного ритуала. Лев приподнялся на локте, еще не до конца проснувшись, еще во власти тяжелых снов о скальпелях. Он смотрел на нее. На впалые щеки, на тонкую шею, на то, как висят на ней простые джинсы. Ей всего двадцать. Всего. А выглядела она старше Сони. Соня в свои тридцать была отполирована, как драгоценный камень — маски, спорт, салоны. Аня же была похожа на призрака. На существо, которое медленно растворяется от непосильной тяжести.

И вдруг, удивляясь звуку собственного голоса, он сказал:

— Ложись спать.

Аня заморгала, словно не поняла.

— Что?

— Ложись. Ты только со смены. Я сам дойду. Прогуляюсь.

Он произнес это не из благородства. Не из жалости даже. Скорее, из какого-то глупого, внезапного стыда. Стыда, что он лежит тут, а она, после ночи бдения у конвейера или в больничных коридорах, должна еще и вести его, как несмышленого ребенка.

Аня смотрела на него с немым, остолбенелым удивлением. Ее мозг, видимо, отключенный усталостью, с трудом обрабатывал эту информацию. Брат, который вчера торговался за свое здоровье, сейчас предлагает ей… поспать? Это было настолько не вписывалось в картину ее мира, что она просто не знала, как реагировать.

— Ты… ты дорогу помнишь? — тупо спросила она.

— Город маленький, — парировал Лев, уже сам поражаясь своему порыву. — Не заплутаю. Ложись.

Она еще секунду постояла, колеблясь. Потом ее плечи дрогнули, и в ее взгляде появилось что-то вроде дикой, животной признательности. Не за заботу. За то, что ее на секунду освободили от необходимости быть сильной. Она просто кивнула, коротко, и вышла, не закрыв дверь. Через минуту он услышал, как скрипнула раскладушка в гостиной, и потом — полная тишина. Она вырубилась мгновенно, будто кто-то выдернул шнур.

Лев поднялся. Он списал свою реакцию на увиденное: как ей тяжело. Они даже ни разу не говорили о ее работе на заводе, о том, как она вообще выживает. Он видел только результат — это изможденное, преждевременно состарившееся лицо. Ему стало стыдно за свой вчерашний страх. Ненадолго.

Умывшись ледяной водой из-под крана, он вышел на улицу. Утро было туманным, сырым. Воздух пах прелыми листьями и угольной гарью из печных труб. Он шел знакомыми улицами, но сегодня шел один. Без Ани, которая служила живым щитом между ним и реальностью этого места. И реальность эта наваливалась со всей силой: покосившиеся заборы, лужи с радужными разводами машинного масла, бабушки у подъездов с немыми, осуждающими взглядами.

Больница встретила его тем же запахом хлорки и лекарств, гулом голосов из репродуктора. Он уже знал дорогу до седьмой палаты. По пути он встретил Веронику — она шла в другую сторону, толкая перед собой тележку с лекарствами. Увидев его одного, она слегка удивилась, но только кивнула в знак приветствия. Ничего лишнего. Ее профессиональная сдержанность была бальзамом.

Он зашел в палату. Отец лежал в той же позе. Дышал чуть тише, но так же хрипло. Казалось, спал. Лев сел на свой стул, приготовившись к тягостному, молчаливому бдению. Он не знал, зачем пришел один. Может, чтобы доказать себе, что может. Может, чтобы еще раз убедиться в неизбежности кошмара.

И тогда отец заговорил.

Не открывая глаз, без изменения ритма дыхания. Губы едва шевельнулись, и из горла вырвался хриплый, сдавленный поток звуков. Сначала Лев не разобрал. Подумал, что это просто бред, бессвязные обрывки.

Он наклонился ближе.

И услышал.

Голос был слабым, но слова — отчетливыми, выстраданными, будто пробивающимися сквозь толщу лет и болезни.

— Оль… — кряхтя, начал отец. Лев напрягся, ожидая привычного "прости". Но отец продолжил, выговаривая с мучительным усилием: — Он… не должен узнать…

Лев замер. Сердце пропустило удар.

— Пожалуйста… — выдохнул отец, и на его желтом лбу выступила испарина. Потом, после паузы, почти шепотом, но с жуткой, леденящей ясностью: — Не говори ему…

И все. Отец словно выдохнул то, что долго хранил даже в беспамятстве.

Лев откинулся на стуле, чувствуя, как комната поплыла перед глазами. Мысли метались, пытаясь сложить пазл. Какая тайна была настолько страшной, что отец вспомниал ее в таком состоянии?

Первая трещина. Глубокая, зияющая трещина в монолите семейной истории, которую Лев знал. История была простой и однозначной: отец спился после смерти матери, Лев сбежал от этого кошмара, бросив сестру. История вины и предательства.

Лев сидел, глядя на спящее — или бессознательное — лицо отца, и не находил ответов. Только вопросы, острые, как осколки. И странное, новое чувство. Не облегчение от возможного снятия вины. Смутная, холодная тревога. Тревога от понимания, что под знакомой, уродливой поверхностью его прошлого может лежать что-то еще более темное и сложное. И что он, возможно, все это время бежал не только от пьяного отца, но и от какой-то тайны, которую от него скрывали. И теперь, вернувшись, он стоял на краю этой бездны, даже не подозревая, что таится на дне.