Волков: Мой худший страх

Глава 18.

Вырвавшись из палаты, Лев не пошел к выходу. Он стоял в коридоре, прислонившись к холодной стене, пытаясь перевести дух. Слова отца, вырвавшиеся из бреда, звенели в ушах навязчивым, неразрешимым эхом. "Не говори ему". Что скрывал отец? Зачем? Он чувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, стала совсем тряской.

И тут его внимание привлекли голоса. Повышенные, резкие. В нескольких метрах, у поста медсестер, стоял пожилой мужчина в больничном халате и что-то с жаром объяснял медсестре. Та женщина, которой на вид было лет тридцать пять, с жестким, недобрым лицом и ярко-красным лаком на коротких ногтях, слушала его, заложив руки на груди.

— Я вам уже третий раз говорю, — ее голос был пронзительным, металлическим, — анализы будут готовы после обеда. Не нравится — пишите жалобу. А сейчас не мешайте работать.

— Но врач сказал утром! — пытался возразить мужчина, его голос дрожал от беспомощности. — Мне к врачу к трем, я без анализов…

— Врач много чего говорит, — перебила его медсестра, уже отворачиваясь к компьютеру. — А мы тут реальность обеспечиваем. Все, свободна.

Она демонстративно начала стучать по клавиатуре. Мужчина постоял еще секунду, что-то беззвучно пробормотал и поплелся прочь, сгорбившись.

Лев смотрел на эту сцену, и его охватило странное чувство — не возмущение, а почти что облегчение. Вот она, знакомая, понятная реальность. Хамство, равнодушие, советская "обслужиловка", прикрытая белым халатом. Это он понимал. С этим можно было бороться деньгами или связями. Или просто презирать, как он презирал весь этот город.

Он вышел на улицу. Свежий, холодный воздух ударил в лицо, но не прочистил голову. Он шел, не разбирая дороги, и думал о той, другой медсестре. О Веронике. О ее тихих, бережных руках. О том мгновенном касании плеча, которое давало разрешение на слабость.

Интересно, пронеслось в голове, она такая добренькая, потому что еще молодая и наивная? Ей ведь на вид лет девятнадцать, не больше. Всё еще верит в то, что можно помочь, что стоит быть человечным. Или это какая-то провинциальная особенность? Такая своеобразная, немудреная доброта, которая растет тут, как сорная трава, на скудной почве? В столице такое быстро выжигают — цинизмом, конкуренцией, скоростью жизни.

Анька такая же была, когда была маленькая, подумал он. Только поживее. Вспомнилась сестра лет десяти — веснушчатая, с двумя хвостами, вечно куда-то бегущая, что-то мастерившая, пытавшаяся накормить бездомного котенка. Та Аня верила, что мир можно исправить, если очень стараться. Куда это делось? Превратилось в эту изможденную, ожесточенную тень, которая знает цену только деньгам и жертве.

Он шел, погруженный в эти тяжелые мысли, и не заметил, как вышел на знакомую площадь — ту самую, где когда-то был памятник Ленину, а теперь стояла жалкая клумба с пожухлыми цветами и вывеска "Автозапчасти. Оптом и в розницу".

И тут его окликнули:

— Волков? Ты ли это, ёлки-палки?

Лев обернулся. Из дверей магазина запчастей вышел мужчина в засаленной куртке и рабочих штанах. Лицо широкое, обветренное, с щетиной и знакомыми, хоть и обрюзгшими чертами. Сергей. Серега. Друг детства, с которым они гоняли в футбол во дворе, курили втайне за гаражами и мечтали уехать отсюда куда угодно.

— Серёг, — Лев попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Привет. Давно не виделись.

— Да уж, лет сто, — Сергей подошел ближе, оценивающе оглядел Льва с ног до головы. Свистнул. — Ничего себе преображение! Слышал, ты на телевизоре там, ведущим стал?

— Ну, ведущим… проект небольшой, — смущенно пожал плечами Лев. Ему вдруг стало неловко за свою дорогую, но помятую куртку.

— Ну да, "небольшой", — Сергей хмыкнул, но без злобы. Скорее, с оттенком уважительной иронии. — У нас тут из каждого утюга твою рожу показывали. "Отцы и дети", да? Прикольно. Я смотрю иногда. Жена тобой восхищается.

Он кивнул на магазин.

— Заходи, чайку выпьем.

Лев, после секунды колебания, последовал за ним. Внутри пахло металлом, машинным маслом и сигаретным дымом, вдоль стен стояли стеллажи с коробками, шинами. Сергей сгреб со стула папки, предложил сесть, достал из-под стола электрический чайник и две кружки.

— Так что, с какими судьбами в наш медвежий угол? — спросил он, насыпая заварку. — Отец, слышал, прихворал.

— Да, — коротко кивнул Лев. — В больнице.

— С сердцем что? — уточнил Сергей, и в его голосе не было ни жалости, ни осуждения. Простая констатация, как о погоде.

— Цирроз.

— Жестко. У самого тесть так же ушел. Только ему повезло меньше — не дождался донора. Ты, стало быть, спасать приехал?

Лев вздрогнул. Здесь даже не нужно было ничего объяснять. Все всё понимали с полуслова.

— Вроде того. Анализы еще сдавать. На донорство.

— О, даже так! Ну, дело твое, — Сергей налил кипяток в кружки. — Хотя, знаешь, я бы на твоем месте подумал. Резать себя — это не щенка пристроить. Сам сейчас с коленками мучаюсь — мениски порваны. Операция, реабилитация. Деньги, время. А главное — потом уже не тот. Тело-то одно. С ним надо аккуратней.

Он говорил о теле, как о грузовике, который нужно вовремя ремонтировать, но без фанатизма, чтобы не угробить. Лев слушал и думал, что это, наверное, самый здравый совет, который он слышал за последние дни. Без морализаторства, без шантажа. Простая житейская логика.

— А ты как? — спросил Лев, чтобы перевести тему. — Запчастями, значит?

— Да, — Сергей развел руками. — Что выросло, то выросло. Сначала таксовал, потом на "разборке" работал, теперь своя точка. Херовая, конечно, конкуренция дикая, да и "крышу" держать надо. Месяц назад чуть не разорился — новые ребята пришли, район делить стали. Пришлось договариваться. Отстегнул, конечно. Без этого никуда.

Он говорил об этом так же просто и буднично, как о погоде. Для него это была часть пейзажа, правила выживания в этой экосистеме.

Лев попытался представить, как объясняет Соне или своим московским друзьям, что такое "держать крышу". Они бы просто не поняли. Для них угроза — это провал в рейтингах или потеря контракта. Здесь угроза была физической, грубой, денежной, и решалась она так же грубо.