Волков: Мой худший страх

Глава 20.

Лев смотрел, как Вероника скрывается за углом, и какое-то время просто стоял, ощущая послевкусие от их короткого разговора. Оно было легким, почти невесомым, но странно успокаивающим. Как глоток чистой воды после долгого питья из мутного источника. Он не хотел возвращаться в квартиру, в эту немую ловушку с видом на серый двор. Решил дождаться Аню здесь, у больницы, или прогуляться.

Он пошел, не разбирая дороги, просто вперед, вдоль длинной, унылой улицы, застроенной типовыми пятиэтажками. Его мысли были хаотичны: бред отца, усталое лицо сестры, теплая улыбка медсестры. Он пытался найти в этом хоть какую-то логику, нить, за которую можно ухватиться, но все расползалось, как дым.

И тут, на перекрестке, возле будки с шаурмой, он поймал сеть. На экране телефона вдруг появились долгожданные палочки, и через секунду аппарат завибрировал, задрожал в руке, выплевывая уведомления о пропущенных вызовах и сообщениях. Десятки и все от Сони.

Лев остановился как вкопанный. Мир, от которого он отключился всего на несколько дней, настойчиво напоминал о себе. Он нашел тихое местечко у стены какого-то заброшенного магазина и набрал ее номер.

Она ответила с первого гудка.

— Наконец-то. Где ты пропал? — Ее голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной струны.

— Связи в больнице не было.

— Я так и думала. Слушай, нет времени на раскачку. Мне тут с канала звонили…

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— И?..

— И они "озабочены твоим отсутствием на медийном поле". Цитата. Съемки шоу на паузе, да, но работа, Лев, не ждет. Нужно посещать мероприятия, светиться на премьерах, давать комментарии газетам, а ты исчез. Тебя скоро забудут. И это не угроза, это констатация факта. В телевизоре память короткая.

Ее слова били как тяжелые, точные удары. Почва уходит из-под ног. Это было именно то чувство. Он цеплялся здесь, в этом городе, за что-то зыбкое — за чувство долга, которого не было, за вину, за какую-то новую, хрупкую связь с Вероникой. А там, в Москве, земля, которую он с таким трудом завоевал, уплывала у него из-под ног, тихо и неумолимо. Скоро от нее не останется и следа.

— Что мне делать, Соня? — спросил он, и в его голосе прозвучала беспомощность, которую он давно уже не позволял себе.

— Ты знаешь, что делать. Возвращайся сегодня же, — она сделала паузу, и в ее голосе появились нотки чего-то нового, почти азартного. — Но есть еще один вариант. Гениальный ход, если ты готов играть ва-банк.

Лев притих, прижав телефон к уху.

— Какой?

— Мы превращаем твою драму в контент, — выдохнула она, и Лев представил, как ее глаза загораются холодным, расчетливым огнем. — Снимаем репортаж. Нет, лучше серию мини-сюжетов. "Звездный выбор: карьера или жизнь отца?". Ты в эпицентре моральной дилеммы. Мы показываем тебя здесь, в этой больнице, с отцом, с сестрой. Говоришь о выборе, о страхе, о долге. Зритель слопает это с потрохами! Ты станешь не просто ведущим, ты станешь личностью. И самое главное — ты останешься в эфире. Мы выигрываем время и делаем из слабости силу.

Лев слушал, и его охватывало волнами: сначала — леденящее отвращение. Высшая степень цинизма. Превратить агонию отца, измождение сестры, свой собственный страх и подлость в… в продукт? В "контент" для развлечения скучающей публики? Это было чудовищно. Это было за гранью.

Но потом, из самых темных, запрятанных глубин его сознания, выползла и ухватилась за эту идею цепкая, живучая мысль:

"А почему бы и нет?"

Почему бы и нет? Разве он не делал это все время? Разве его шоу "Отцы и дети" не было эксплуатацией чужих драм для рейтингов? Он лишь придавал им красивую форму, находил умиротворяющую концовку. Здесь было то же самое, только ставки выше, и драма… его собственная. Это был бы самый откровенный, самый рискованный проект в его жизни. И самый эффективный.

Он мог бы остаться героем в глазах московской тусовки, мог бы контролировать нарратив, как сказала Соня. Превратить свою возможную жертву — или отказ от нее— в мощнейший пиар-ход.

Эта мысль была настолько мерзкой, настолько оторванной от реальности боли и запахов больницы, что его самого от нее передернуло. Он испугался. Испугался не цинизма Сони, а того, что где-то внутри он уже начал этот расчет. Что та часть его, которая была продюсером, телезвездой, уже оценивала ситуацию с профессиональной точки зрения: "сильный материал", "работает на глубину образа", "поднимет узнаваемость".

— Ты с ума сошла, — прохрипел он в трубку, но в его голосе не было прежней силы отвержения.

— Я думаю трезво, а ты сейчас на эмоциях. Обдумай. Это твой шанс все переиграть. Не быть жертвой обстоятельств, а возглавить их. Я могу прислать оператора завтра. Маленькую, мобильную группу. Никто и не узнает.

— Нет, — сказал он резче. — Нет, Соня. Не сейчас. Я… я не могу.

В трубке повисло короткое, но красноречивое молчание. Она поняла, что давит слишком сильно.

— Хорошо. Как знаешь. Но помни о времени — оно работает против тебя. И против твоего отца, кстати. Звони, если передумаешь.

Она положила трубку. Лев опустил руку с телефоном. Он стоял посреди серой, провинциальной улицы, а в голове у него бушевала гражданская война. С одной стороны — отвратительная, но железная логика выживания в том мире, который он выбрал. С другой — смутный, неоформленный ужас от того, во что он готов превратиться, чтобы в нем уцелеть.

Он больше не мог гулять. Мысли жгли мозг. Он развернулся и почти побежал обратно к больнице, как к единственному, пусть и страшному, но реальному якорю. К месту, где были не абстрактные "медийные поля", а конкретный запах болезни, конкретная сестра, которую он бросил, и конкретный умирающий отец, чей бред расколол его прошлое.

Здесь, в этом мире, предложение Сони звучало как кощунство. Но он принес этот вирус сюда, в себя. И теперь он боялся не только скальпеля хирурга. Он боялся той холодной, расчетливой части себя, которая уже начала оценивать трагедию своей семьи как потенциально удачный "контент". Это было страшнее любой болезни.