Волков: Мой худший страх

Глава 22.

На следующее утро решение созрело само, подпитанное бессонной ночью и чувством полной бесполезности. Не благородное решение, а отчаянное. Лев решил купить себе выход. По-настоящему. Не словами, как советовала Соня, а деньгами. Наличными, в конверте.

Он снял почти все, что оставалось на карте. Сумма была внушительной, даже по московским меркам. Для провинциальной больницы — целое состояние. Он положил плотную пачку в простой белый конверт и пошел в административный корпус.

Главврач, Николай Семенович, оказался немолодым мужчиной с усталым, одутловатым лицом и седыми, коротко стрижеными волосами. Его кабинет был аскетичным: старый деревянный стол, стеллажи с папками, запах пыли и лекарств. Он слушал Льва, не перебивая, глядя куда-то мимо него, в окно.

— …понимаете, я готов оплатить любые расходы, — горячо говорил Лев, кладя конверт на край стола. — Поиск донора в любом регионе, транспорт, операцию в лучшей клинике в Москве или даже за границей. Я просто хочу… хочу дать отцу шанс, но без… — он запнулся, — без ненужных рисков для всех.

Он не сказал "для меня". Сказал "для всех". Это звучало благороднее.

Николай Семенович медленно перевел взгляд на конверт, потом на Льва. В его глазах не было ни жадности, ни возмущения. Было лишь глубокое, почти физическое утомление и что-то вроде брезгливого сожаления. Он не тронул конверт.

— Молодой человек, — сказал он тихим, хрипловатым голосом. — Это не кино. Вы где, в своем телевизоре, это видели? Что герой приходит, стучит кулаком по столу или сует пачку денег, и все решается? Там, может, и решается. А здесь — жизнь.

Он отодвинул конверт обратно к Льву, как отодвигают что-то грязное.

— Вы — идеальный, я подчеркиваю, идеальный родственный донор по всем предварительным параметрам. Шанс приживаемости — максимальный. Риски для вас — минимальные, в сравнении с рисками поиска и использования трупного или неродственного материала для вашего отца в его состоянии. Деньги здесь не решают. Решает биология. И время, которое у него на исходе.

Он посмотрел на Льва.

— Иногда в жизни, молодой человек, выбор — не между хорошим и плохим. А между плохим и очень плохим. Вы сейчас выбираете между "очень плохим" для вас и "окончательным" для него. Вот и весь ваш выбор. Уберите, пожалуйста, — он кивнул на конверт.

Лев взял конверт. Его пальцы онемели. Он чувствовал себя не просто отвергнутым. Он чувствовал себя ребенком, которого только что отчитали за наивную и глупую попытку подкупить смерть. Он вышел из кабинета, и его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Провал был тотальным. Его последняя, циничная, но хоть какая-то надежда рассыпалась в прах.

Он шел мимо палаты отца. Дверь была приоткрыта. Он остановился, глядя на щель. Ему нужно было зайти, но ноги не шли. После вчерашнего, после провала с главврачом, после понимания своей чужеродности, он не мог войти туда. Он боялся. Не только вида отца. Он боялся той тишины, которая обнажала всю его никчемность.

И тогда он увидел Веронику. Она выходила из ординаторской, в своей уличной одежде — том же цветастом платье и коричневой куртке. Она что-то перебирала в сумке и, подняв голову, заметила его. Ее лицо озарила легкая, узнающая улыбка. Она помахала ему рукой, совсем по-дружески.

Этот простой жест, такой неожиданный после унижения в кабинете главврача, выдернул его из ступора. Он кивнул в ответ и, почти не думая, направился к выходу следом за ней.

На улице она пошла не к автобусной остановке, а в противоположную сторону.

— Вы не на автобус? — не удержался Лев, поравнявшись с ней.

Вероника обернулась, улыбка стала чуть кривой, усталой.

— Нет. У меня сегодня ночная смена, а с утра меня опять вызывали — привезли новый груз медикаментов и расходников, нужно было все проверить, разобрать по полкам, составить описи. Только сейчас освободилась.

Лев удивленно поднял бровь.

— Разве это работа медсестры? Разгрузка, бумаги?

Она пожала плечами, и в этом жесте была целая жизнь смирения.

— Какая разница? Все равно надо. И я привыкла. Уж лучше так, чем… — она запнулась, не договорив. — К тому же, я каждый день хожу пешком. А сейчас мне просто необходимо размять ноги — от этой возни с коробками все мышцы затекли, как деревянные.

Они шли рядом по тротуару, и Лев поймал себя на мысли, что это первый раз за все дни, когда он двигался куда-то без чувства тяжелой обязанности или панического бегства.

— А я… я почти ничего в городе не видел, — сказал он неожиданно для себя. — Только от квартиры до больницы и обратно. Может, прогуляемся? Если вам, конечно, не по пути.

Вероника посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло легкое удивление, но не настороженность.

— Да, пожалуйста. Мне как раз нужно пройтись. Куда пойдем?

— Не знаю, — честно признался Лев. — Покажите, что изменилось. Или что осталось таким же.

Они свернули с центральной улицы в переулок.

— Вот этот дом, — она кивнула на облезлый особняк с колоннами, — раньше был Домом пионеров. Я там на танцы ходила. Теперь там какой-то коммерческий банк, кажется. А вот здесь, — она указала на пустырь, заваленный мусором, — был кинотеатр "Родина". Пару лет назад сгорел. Так и стоит.

Она говорила без ностальгической грусти, просто констатируя факты. Для нее это был просто пейзаж ее жизни. Для Льва же каждый ее комментарий был щелчком, который включал в памяти старые, полустертые картинки. Да, здесь был кинотеатр, где он смотрел первые боевики. А здесь он катался на велосипеде.

Они вышли к реке. Темная вода, заросшие камышом берега, ржавая ограда набережной. Но вид был открытый, и дышать стало легче.

— А вот это не изменилось, — сказала Вероника, останавливаясь у перил.

Лев прислонился к перилам рядом с ней. Молчали, глядя на воду. Тишина между ними была не неловкой, а спокойной.

— А вы почему в Москву уехали? — вдруг спросила Вероника, не глядя на него.